Кабинет отца находится внизу, в конце длинного коридора, там пахнет кожей и сигарами, и этот запах навевает на меня знакомую ностальгию. Здесь пахнет им, и хотя мой отец никогда не был сентиментальным человеком, он всё равно для меня единственный. В глубине души я всегда хотела ему угодить, и, пока я была вдали от дома, мне не хватало привычной атмосферы... почти так же сильно, как я ценила возможность хоть немного побыть одной.

Он открывает передо мной дверь, и я вхожу, стуча каблуками по блестящему паркету. В комнате всё так же, как и прежде: мебель из тёмного дерева, книжные полки от пола до потолка и массивный письменный стол, занимающий большую часть пространства. За столом висит портрет моего деда, и кажется, что его взгляд следует за мной, пока я подхожу к отцовскому креслу.

Данте Сирес не сразу садится. Он закрывает дверь, и от тихого щелчка щеколды я слегка вздрагиваю - верный признак того, что я на взводе. Затем он подходит к барной тележке в углу и наливает себе виски на два пальца. Мне он ничего не предлагает. Мне девятнадцать, но, кроме того, я его дочь, а дочери не пьют виски в кабинете отца перед званым ужином, на котором их представляют потенциальным мужьям.

– Садись, – говорит он, и я присаживаюсь на край одного из кожаных кресел напротив его стола.

Он не торопится, потягивает янтарную жидкость из бокала, а я жду. В этой семье я научилась терпению. Я научилась быть спокойной, молчать и ждать, пока мужчины заговорят первыми. Это один из многих уроков, которые мне преподавали с тех пор, как я достаточно повзрослела, чтобы понять, что значит быть Сирес.

Наконец он садится и с тихим стуком ставит бокал на стол. Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде расчётливость, оценку. Он смотрит на меня так же, как на деловые сделки, взвешивая затраты и выгоды, риски и вознаграждения.

– Ты понимаешь, что сегодня произойдёт, – говорит он, и это не вопрос.

Я киваю, стараясь не прикусить губу и не испортить помаду.

– Да, папа.

– Хорошо. – Он откидывается на спинку стула, сложив пальцы домиком. – Тогда ты понимаешь, как важно произвести хорошее впечатление. Показать этим людям, почему союз с нашей семьёй был бы выгоден.

Я киваю, сохраняя нейтральное выражение лица и аккуратно сложив руки на коленях. Идеальная картина послушания.

– Ситуация с твоим братом и Саванной вызвала некоторые... осложнения, – продолжает он, и я слышу резкость в его голосе, когда он произносит её имя. Саванна - жена Ромео, женщина, которую он выбрал для себя, вместо того чтобы смириться с тем будущим, которое уготовил ему отец. Женщина, из-за которой в нашей семье начался хаос и чуть не погиб сам Ромео, потому что её семья давно враждовала с нашей и потому что она уже была помолвлена.

Ситуация была настолько запутанной, что у меня до сих пор голова идёт кругом, когда я о ней вспоминаю... но я ни разу не пожалела, что всё так сложилось, ведь мой брат теперь счастлив.

Мой отец, хоть и смирился с ситуацией, не разделяет этого мнения. Он спокойно смотрит на меня и продолжает твёрдым голосом.

– Некоторые из других семей сомневаются в том, что я управляю своим домом, и что имя Сирес по-прежнему вызывает то уважение, которое вызывало раньше.

Его слова бьют наотмашь, но я не подаю виду, что они меня задели.

– Это твоя задача - исправить ситуацию, – говорит он, и теперь его голос звучит жёстче и холоднее. – Ты удачно выйдешь замуж, Джулия. Ты сама выберешь одного из этих мужчин, или я выберу за тебя, и ты примешь его с достоинством и благодарностью. Ты покажешь другим семьям, что Сирес всё ещё сильны, всё ещё едины, всё ещё достойны их уважения и страха. Ты понимаешь?

Я слегка киваю.

– Да, папа.

– Это не просьба. – Он снова берёт свой бокал и медленно делает глоток. – Это твой долг. Для этого тебя и растили. Твоё образование, всё, что мы тебе дали, - всё это было ради этого момента, ради того, чтобы ты вышла замуж и укрепила нашу семью и наше положение. С тобой хаос Ромео закончится. Ты будешь дочерью, которая делает то, чего от неё ждут.

Его властность, категоричность его голоса давят на меня, душат, и внезапно, впервые в жизни, столкнувшись с его непререкаемыми приказами, я хочу закричать. Я хочу сказать ему, что я не пешка, которой он играет на своей доске, что я человек со своими желаниями, потребностями и стремлениями.

Я хочу спросить его, задумывался ли он когда-нибудь о том, чего хочу я, приходило ли ему в голову, что у меня могут быть мечты, не связанные с тем, чтобы быть проданной тому, кто больше заплатит.

Меня пугает та ярость, с которой мой разум реагирует на холодность его голоса, и мне приходится вцепиться в край стула, чтобы не вздрогнуть. Как будто всё это внезапно стало очень реальным, и моё тело инстинктивно реагирует на эту реальность.

Я медленно выдыхаю и ничего не говорю о том, что только что пронеслось у меня в голове. Вместо этого я встречаюсь с ним взглядом.

– Я понимаю, пап. Я тебя не разочарую.

Его лицо слегка смягчается.

– Я знаю, что не разочаруешь, малышка. Ты всегда была моей хорошей девочкой. Моей послушной дочерью. – Он встаёт, давая понять, что разговор окончен. – Скоро придут гости. Не забудь спуститься вниз, чтобы их поприветствовать.