Представились тысячи миров, где мой двойник бьется с Амиром, погибает, побеждает, ползет с вываленными кишками, не думая о том, что настоящий я — вот он, заперт во временной петле.

Я сунул руку под одеяло, уже зная, что нащупаю «Нагибатор» у бедра — единственное, что мне удалось пронести с собой из будущего, если не считать памяти. На пальце сидело кольцо, бесполезное мертвое железо до полуночи, пока не проснется система жнецов.

В полночь или около того она включится, и у меня будет краткий миг, чтобы воспользоваться благами, которые дает Жатва: кольцом, «Нагибатором», клановым чатом. Именно в эти мгновения, судя по сему, Мигель и забрасывал в чат свои сообщения. Интересно, а что с ним самим случилось?

Впрочем, сейчас важнее другое. А что потом? Я так и буду оказываться здесь до скончания моих дней?

Голова гудела, я сжал ее руками, будто пытаясь запихнуть назад мысли, которые оттуда лезли. Хотелось просто отмотать время вперед, посмотреть, что будет в 23:30.

Но нельзя, а значит, придется оптимизировать решения и не двигаться с места, чтобы не нарушать ход истории и чтобы в будущем все сложилось для меня благоприятно. Еще бы знания в этом теле сохранились, чтобы глупостей не наделать.

Буду оптимистом. Буду верить, что вернусь к своему клану, максимально эффективно использовав сегодняшний день.

Вспомнился спор ученых мужей о том, сошел бы с ума современный человек, попав в прошлое или чужое тело. Многие считали, что да, но я теперь знал, что нет, потому что психика довольно лабильна.

Все, что я прожил после первой Жатвы, отучило меня спорить с очевидным. Раз жнецы вынимают души большей части людей, то вернуть меня в мой пивной живот им проще, чем мне завязать шнурок. Случилось — значит, случилось, и спрашивать надо не «почему», а «что теперь».

Итак, у всего, что повторяется, есть правила, а правила обходить я научился. Не сразу и не бесплатно, но научился.

Главный вопрос: надолго ли я тут застрял. Раз Мигель, который попал в какой-то свой капкан, иногда пробивался и мог с нами связываться, значит, и я смогу. Если так, то где-то есть лазейка, через которую можно попасть назад. Скорее всего, это момент, когда оживает система перед тем, как мне попасть в черноту. Увы, выяснить это я могу только опытным путем.

Кстати, перстень тоже оживает. Значит, есть вероятность им воспользоваться перед тем, как уйти назад…

Если будет куда уходить, ведь там время может и убежать вперед. Если так, я могу оказаться единственным выжившим — плюс те, кто будет в стазисе.

Теперь встает вопрос, что делать. Весь день мне не сделать ничего, кроме созвонов. Все решит короткий промежуток времени в 23:30.

В первый раз я пробежал этот день вслепую, на одних эмоциях, и извлек минимум выгоды. Значит, во второй пробегу с открытыми глазами…

— Рокотов! — крикнула Карина из-за двери. — Ты живой там? Опять уснул?

— Живой, — отозвался я. — Сам удивлен.

— Через пятнадцать минут выходим! — напомнила она. — Сеанс возвышения духа через тактильность!

«Возвышение духа через тактильность», — я договорил это одними губами, на полслова опередив ее. В первый раз от фразы меня перекосило: я представил, как два десятка взрослых людей в купальниках по команде гуру тискают друг друга в бассейне, а моя жена присасывается к одухотворенному Еремею, паразиту и трусу. Сейчас я знал про сеанс все наперед и чувствовал лишь легкую брезгливость, что остается к собственным старым глупостям.

Сейчас в дверь должны постучать…

Так и есть, постучали.

— Фак ю, Хорхе! — крикнул я, и стук прекратился.

Зато кто-то за дверью шепотом выругался по-филиппински:

— Ублюдок, тебя не учили вежливости?

Удивило другое: я все понял! Что это, остаточное явление системного перевода в разуме или мой талант космолингвиста? Хрен его знает, да и плевать.

Тем временем вода в душе стихла. Карина прошлепала по плитке босыми ногами, толкнула дверь и вышла — мокрая, в тюрбане из белого полотенца. И снова живая… и чертовски соблазнительная. Завалить ее, что ли? Плоть требует своего, а терпеть смысла нет, когда под боком роскошная…

Нет, на фиг. Да и не даст Карина, потому что спешит на сеанс возвышения духа, мать его так.

— Ты кого послал? — с подозрением спросила она, зная о моих непростых отношениях с группой последователей гуру Еремея.

— Пьянчугу одного, — отмахнулся я.

В моей настоящей жизни этой женщины давно нет. Но вот она сейчас промакивает ухо уголком полотенца, кривит губу с привычным легким презрением — и не знает, что во всем этом отеле я один знаю, чем закончится сегодняшняя ночь.

— Чего вылупился? — Карина поймала в зеркале свое отражение и занялась бровями. — Первый раз меня видишь?

— Последний, — сказал я.

Она не обернулась.

— Это в каком смысле — последний?

— В хорошем. Я приготовил тебе такой сюрприз — закачаешься.