— Отель «Калигайахан», — сказал я водителю, он кивнул, озвучил цену, и мы поехали.

— Зачем нам туда? — запоздало занервничала Маша. — Это не опасно?

— Опасно будет после полуночи, — ответил я, физически ощущая ее сомнения. О-о-о, с каким удовольствием она включила бы заднюю! Но стыдно, когда уже назвалась груздем.

В «Кали» через неделю с небольшим соберется община из тридцати с лишним человек, и Лиза станет контролером. Сейчас там просто жили люди, не зная, что две трети из них к утру превратится в мясо, а оставшаяся треть счастливчиков это мясо переживет ненадолго.

Дорога заняла минут десять. Я смотрел в окно и отмечал места, которые станут для нас знаковыми: вот билборд, где надо сворачивать на электростанцию, которая даст нам кров, вот поворот на «Кали». Маша молчала, разглядывала меня боковым зрением и явно держала наготове локоть. Правильно держала.

Я заплатил таксисту, вышел, открыл дверцу перед Машей.

— Надеюсь, на органы меня там не разберут? — спросила она жалобно, что ли.

Я подал ей руку и помог выйти.

— Рядом со мной тебе ничего не угрожает. Просто никуда не уходи и участвуй в беседе. Ничего непосильного и рискованного не будет — ребенок бы справился.

«Калигайахан» в сравнении с «Эвелин» смотрелся, как яхта бизнес-класса и рыбацкий баркас. Тут было дорого-богато: мрамор в лобби, колоннада, по периметру подсвеченного бассейна — пальмы в кадках. В баре гомонил народ, и гомон этот был свойский, русский.

Старых знакомых я узнал сразу, они ничуть не изменились. У барной стойки, навалившись на нее всем своим медвежьим корпусом, басил здоровенный бородатый мужик — Семен Семеныч Болотов, новосибирец, добрейшей души человек, его молча слушал грузный азербайджанец в летах — Рамиз. Поставь рядом этого и моего верного атлетичного красавца лет тридцати — никто не скажет, что это один человек.

Через пару недель Болотов убедит Рамиза, что псы Папаши пришли с миром, и его за эту веру поставят на колени и пристрелят.

Бар делился на две части: ту, что в отеле, и уличную, под навесом, вокруг бассейна с шезлонгами. За одним таким листала книжку девушка — стройная блондинка с короткой стрижкой и зелеными глазами, очень похожая на Машу, только повыше. Бегбедер, «99 франков». Яна. Землячка моя из Самары, которую угонят в рабство и которая сгинет без вести.

Я столько раз перебирал в голове тех, кого не уберег, рефлексировал. Что случилось бы, повернись все иначе, а теперь они сидели передо мной — живые, теплые, с книжками и пивом — и не имели понятия, что я за ними пришел.

— Это твои, что ли? — тихо спросила Маша, шагающая рядом.

— Скоро будут моими, — сказал я.

Я подсел к Болотову, заказал бармену два пива и одно подвинул бородачу. Маша молча устроилась за стойку с ругой стороны, заказав безалкогольный мохито.

— За знакомство, земляк, — сказал я, уверенный, что мое панибратство не вызовет подозрений у простодушного сибиряка.

Семен Семеныч повернул ко мне крупную голову, оглядел с добродушным любопытством.

— О, наш человек! Откуда будешь?

— Из Самары. Денис.

Он расплылся в улыбке, сжал мою ладонь своей лапищей и тряхнул.

— Семен Семеныч. Болотов. Новосибирск. — И тут же, без перехода, погрозил пальцем: — Только без шуточек про «Семен Семеныч» и без этого, с ударением не туда, а то по лбу схлопочешь, я предупреждаю сразу, чтоб потом обид не было.

— Понял, не дурак, — я поднял руки ладонями вперед и сказал почти так же, как в той реальности: — Про Самару-городок петь разрешаю.

— Дениска, — повторил он, посмаковал имя и вдруг смягчился. — У меня сын Денис, твоих лет аккурат. Дома остался, в Новосибе. Я ему звонил утром — связь была паршивая, но дозвонился. Сказал, батя, ты там не загуляй. — Он хохотнул, отхлебнул пива. — Не загуляю, говорю.

Я опустил глаза. Путь отдыхает и не догадывается о том, что случится утром, ведь это его последний разговор с сыном.

— Слушай, Семен Семеныч, — сказал я спустя полминуты. — А ты тут со всеми, гляжу, накоротке. Народ как, дружный?

— А то! — он обвел рукой, казалось, целый мир. — Тут, считай, пол-России собралось, а все одно держимся кучей. Вон Янка, моделька, скромница; семейство с детишками; а вон немец, доктор Рихтер, со своим помощником — мальчишка, вылитый Джимми Хокинс из «Острова сокровищ», Бобби звать. Нелюдимы оба, но толковые. Случись что — все свои.

«Все свои», — он скажет это и про псов Папаши. Доверчивость его убьет. Я смотрел на этого большого теплого человека и прикидывал, как запихну его в кольцо размером с наперсток.

— Семен Семеныч! — громко провозгласил я, поднимая кружку пива. — Народ! У меня сегодня день рождения! Давайте отметим! Я плачу, я сорвал жирный куш! Сегодня, здесь в 23:10!

— Ну даешь! — обрадовался сибиряк.