Первоначальная безымянная глава VII продолжается без перерыва через то, что стало в FR главой 10 «Бродяжник», и обрывается посреди главы 11 FR «Нож во тьме», но первая часть повествования, которую я сейчас привожу, существует в двух структурно совершенно различных формах (обе чётко написаны чернилами). Их мой отец пометил «Короткая» и «Альтернативная», но для целей этой главы я буду звать их A («Альтернативная») и B («Короткая»). Соотношение между ними — текстологическая головоломка, хотя, думаю, её можно объяснить;[1] вопрос этот, впрочем, не очень важен для истории повествования, ибо обе версии явно принадлежат к одному времени. Сперва я привожу альтернативную A (на которой мой отец впоследствии написал «Использовать эту версию»).

— Вот так так! — сказал хозяин, щёлкнув пальцами. — Минуточку. Припомнилось мне, как я и говорил. Батюшки! Четыре хоббита и пять пони! В последние дни тут кое-кто справлялся о компании вашего обличья; пожалуй, мне стоило бы перемолвиться с вами словечком.

— Да, конечно! — сказал Бинго с упавшим сердцем. — Но не здесь. Не зайдёте ли к нам в комнату?

— Как пожелаете, — сказал хозяин. — Загляну пожелать вам доброй ночи и проверить, что Ноб принёс всё нужное, как только управлюсь кое с чем; тогда и потолкуем.

Бинго, Одо и Фродо пробрались назад в свою гостиную.[2] Света не было. Мерри там не оказалось, а огонь прогорел. Лишь раздув угли в пламя и подбросив хворосту, они обнаружили, что с ними пришёл Топотун. Вот он сидел себе спокойно в кресле в углу.

— Эгей! — сказал Одо. — Тебе чего?

— Это Топотун, — поспешно сказал Бинго. — Думаю, он тоже хочет перемолвиться со мной словечком.

— И хочу, и не хочу, — сказал Топотун. — То есть: у меня своя цена.

— О чём ты? — спросил Бинго, озадаченный и встревоженный.

— Не пугайся. Я вот о чём: я расскажу тебе, что знаю, и отдам, что у меня есть, и более того — сохраню твою тайну под своим капюшоном (а он плотнее, чем держите её ты и твои друзья), — но я потребую награды.

— И какова же она, позволь спросить? — сердито сказал Бинго; он не без причины заподозрил, что они напоролись на проходимца, и неуютно подумал о своём небогатом оставшемся кошельке.[3] Всего его едва ли хватило бы, чтобы ублажить проходимца, а расстаться хоть с малостью он не мог.

— Немного, — ответил Топотун с весёлой ухмылкой. — Всего лишь вот что: вы должны взять меня с собой, пока я сам не захочу вас покинуть!

— Ах, вот как! — отозвался Бинго, удивлённый, но не сильно успокоенный. — Но даже будь я склонен сказать «да», я не пообещал бы ничего подобного, пока не узнаю о тебе и твоих вестях куда больше, господин Топотун.

— Превосходно! — сказал Топотун, закидывая ногу на ногу. — Кажется, ты снова приходишь в чувство, и это всё к лучшему. До сих пор ты был и вполовину недостаточно подозрителен. Что ж, хорошо: я расскажу тебе, что знаю, а остальное оставлю на тебя. Это по-честному.

— Тогда говори! — сказал Бинго. — Что ты знаешь?

— Ну, дело вот в чём, — сказал Топотун, понизив голос; он встал, подошёл к двери, быстро отворил её, выглянул, затем тихо притворил и снова сел. — Слух у меня острый, и хоть исчезнуть в воздухе я не умею, но позаботиться, чтоб меня не видели, когда мне того не надо, — могу. Я был за изгородью, когда у Дороги недалеко к западу отсюда остановилась компания путников. Повозка, кони, пони; целая орава гномов, один-два эльфа и — чародей. Гэндальф, разумеется; его ни с кем не спутаешь, согласись. Они толковали о некоем господине Бинго Болджер-Бэггинсе и трёх его друзьях, что будто бы едут по Дороге следом. Несколько неосторожно со стороны Гэндальфа, надо сказать, но он говорил тихо, а у меня слух острый, и лежал я довольно близко.

— Я пошёл за ним и его спутниками сюда, в этот трактир. Знатная вышла суматоха для воскресного утра, скажу я тебе, и старый Барнабас носился кру́гом, но они держались особняком и не толковали при открытых дверях. Это было пять дней назад.[4] Наутро они уехали. И вот является хоббит с тремя друзьями из Шира, и хоть он называется Хиллом, он и его друзья словно знают немало о делах Гэндальфа и господина Болджер-Бэггинса из Андерхилла. Я умею складывать дважды два. Но это тебя пусть не тревожит: ответ я оставлю под своим капюшоном, как и сказал. Может, у господина Болджер-Бэггинса есть свои добрые причины оставить имя позади. Но коли так, я бы посоветовал ему помнить, что не один Топотун умеет складывать дважды два, и не всякому стоит доверять.

— Я тебе обязан, — сказал Бинго, чувствуя облегчение, ибо Топотун, похоже, не знал ничего особо опасного. — У меня есть причины оставить имя позади, как ты выразился, но не вижу, как кто-либо ещё угадал бы моё настоящее имя из того, что случилось, — разве что обладая твоим искусством в подслушивании, в… э-э… сборе сведений. И какой прок кому бы то ни было в Бри от моего настоящего имени.

— Не видишь? — сказал Топотун довольно мрачно. — Но подслушивание, как ты выразился, и в Бри не в новинку, и к тому же я ещё не всё тебе рассказал.

Но в этот миг его прервал стук в дверь. На пороге стоял господин Барнабас Баттербур с подносом свечей, а за ним Ноб с кувшинами горячей воды.

— Подумал, что вы, может, пожелаете отдать распоряжения перед сном, — сказал хозяин, ставя свечи на стол, — вот и пришёл пожелать вам доброй ночи. Ноб! Неси воду в комнаты.

Он вошёл и затворил дверь.

— Дело вот в чём, господин… э-э… Хилл, — сказал он. — Меня уж не раз просили высматривать компанию из четырёх хоббитов из Шира, четырёх хоббитов с пятью пони. Эге, Топотун, и ты тут!

— Всё в порядке, — сказал Бинго. — Говори, что хотел. Топотун с моего позволения остаётся.