Топотун ухмыльнулся.

— Что ж, — снова начал господин Баттербур, — дело вот в чём. Пять дней назад (да, верно, это было воскресное утро, когда всё было тихо и мирно) подъезжает целая орава путников. Чудно́й народ, гномы и невесть кто, с повозкой и конями. И старый господин Гэндальф был с ними. Ну, говорю я себе, что-то стряслось в Шире; они, верно, возвращаются с Угощения.

— С Угощения? — сказал Бинго. — С какого Угощения?

— Господь с вами, да, сударь! С того угощения, о котором рассказывал ваш господин Грин. С угощения господина Болджер-Бэггинса. В начале месяца тут на запад проехало редкостно много народу. И Люди были. Большой Большой Народ. На моём веку такого не бывало. Кто хоть что говорил — толковали, будто едут или везут добро на день рождения какого-то господина Болджер-Бэггинса. Сдаётся, он был в родстве с тем господином Бильбо Бэггинсом, о ком когда-то ходили чудны́е байки. Да их и поныне в Бри сказывают, сударь; хоть в Шире, смею думать, и позабыли. Но мы в Бри, так сказать, помедленнее, и любим послушать старые байки сызнова. Не то чтоб я всем этим россказням верил, заметьте. Легенды, я их зову. Может, и правда, а может, и нет. Так, на чём бишь я? Да. В прошлое воскресное утро входит старый господин Гэндальф со своими гномами и всеми. «Доброе утро, — говорю. — И куда ж вы путь держите, и откуда?» — этак приветливо. А он мне подмигивает и молчит, и никто из его народу ни слова. Но потом он отвёл меня в сторонку и говорит: «Баттербур, — говорит, — у меня позади есть друзья, что вскоре проедут через ваши места. Они должны быть здесь ко вторнику,[5] коли сумеют держаться торной дороги. Это хоббиты: один — кругленький пузатый малый (не прогневайтесь, сударь) с румяными щеками, а прочие — просто молодые хоббиты. Поедут они на пони. Скажи им, чтоб поторапливались, ладно? Я отсюда поеду потихоньку, и пусть они меня нагонят, коли смогут. Только не вздумай говорить никому другому и не подбивай их засиживаться тут на отдых. Пиво у тебя доброе, но им надо взять что можно по-быстрому и двигаться дальше. Понял?»

— Спасибо, — сказал Бинго, думая, что господин Баттербур закончил, и снова почувствовав облегчение, ибо за тайной, похоже, не крылось ничего серьёзного.

— Ах, да погодите-ка минутку, — сказал Барнабас Баттербур, понижая голос. — Это ещё не конец. Были и другие, что справлялись о четырёх хоббитах; вот это-то меня и озадачивает. В понедельник вечером въезжает верзила на огромном вороном коне. Весь в капюшоне и плаще. Я стоял у двери, и он заговорил со мной. Голос у него, подумал я, страх какой странный, и поначалу я едва разбирал его речь. Вид его мне вовсе не понравился. Но точно — он спрашивал вестей о четырёх хоббитах с пятью пони,[6] что едут из Шира. Тут что-то неладно, подумал я, но, помня слова старого господина Гэндальфа, я не дал ему удовлетворения. «Не видал я никакой такой компании, — говорю. — А что вам от них нужно или от меня?» Тут он, не сказав больше ни слова, хлестнул коня и поскакал на восток. Псы все взвыли, гуси загоготали, пока он ехал через деревню. Не жаль мне было, что он убрался, скажу я вам. Но после я слыхал, будто видели троих, что шли по дороге к Комбу за холмом, хотя откуда взялись ещё двое, никто сказать не мог.

— Но, поверите ли, они вернулись — или другие, такие же на них похожие, как ночь на тьму, явились следом. Во вторник вечером — стук в дверь, и мой пёс во дворе поднял визг и вой. «Это ещё один из тех чёрных Людей», — сказал Ноб, прибежав за мной, и волосы у него стояли дыбом. Так и есть, когда я подошёл к двери: только не один, а четверо их, и один сидел там в сумерках, и конь его почти у самого моего порога. Он склонился ко мне и заговорил этаким шёпотом. Меня аж проняло по спине, понимаете ли, будто кто за шиворот холодной воды плеснул.[7] История та же: ему нужны были вести о четырёх хоббитах с пятью пони. Но он был как-то настойчивее и нетерпеливее. Сказать по правде, он даже посулил мне изрядно золота и серебра, коли я скажу, куда они пошли, или пообещаю их высматривать.

— «Тут полно хоббитов и пони в округе и на Дороге, — говорю я (а сам думаю: до чего же чудно́, и не нравится мне его голос). — Но никакой такой компании я не видал. Назовите имя — может, и передам весточку, коли они заглянут в мой дом». Тут он смолк на миг. А потом, сударь, говорит: «Имя — Бэггинс, Болджер-Бэггинс», — и конец прошипел, как змея. «Какая весточка?» — говорю, весь дрожа. «Нет, только скажи ему, что мы ищем его и спешим, — прошипел он, — может статься, ещё нас увидишь», — и с тем он и его собратья ускакали и быстро сгинули во тьме, все закутанные в чёрное.

— Ну, что вы на это скажете, господин Хилл? Признаюсь, приходит мне на ум усомниться, ваше ли это настоящее имя, не прогневайтесь. Но надеюсь, я поступил правильно: ибо сдаётся мне, эти чёрные молодцы не желают добра господину Болджер-Бэггинсу, коли это вы и есть.