Утро понедельника, 26 сент. Дорогой Б. Не задерживайся в Бри надолго — и на ночь, если сможешь. Узнал в пути кое-какие вести. Погоня близится: их по меньшей мере 7, может, и больше. Ни в коем случае не пользуйся Им снова, даже ради шутки. Не двигайся в темноте или тумане. Двигайся днём! Постарайся меня нагнать. Я не могу тебя здесь ждать, но день-другой буду идти медленно. Высматривай наш лагерь на Заверти.[9] Я буду ждать там, сколько посмею. Передаю это следопыту (дикому хоббиту) по прозванию Топотун: он смуглый, длинноволосый, в деревянных башмаках! Ему можно доверять. Он мой старый друг и знает очень многое. Он проведёт тебя к Заверти и дальше, если понадобится. Поторопись! Твой

Гэндальф[10]

Бинго поглядел на размашистый почерк — он казался столь же явно подлинным, как и печать.

— Ну, Топотун! — сказал он. — Если бы ты сразу сказал, что у тебя есть это письмо, дело пошло бы куда глаже и сберегло бы кучу разговоров. Но зачем ты выдумал всё это про подслушивание?

— Я не выдумывал, — рассмеялся Топотун. — Я порядком напугал старого Гэндальфа, выскочив из-за изгороди. Сказал ему, что повезло — это старый друг. Мы долго беседовали о разном — о Бильбо, о Бинго и о [добавлено карандашом: Всадниках и] Кольце, коли хочешь знать. Он был очень рад меня видеть, ибо спешил, а всё же тревожился, как бы связаться с тобой.

— Что ж, признаюсь, я рад весточке от него, — сказал Бинго. — И коли ты друг Гэндальфа, то нам повезло тебя встретить. Прости, если я был без нужды подозрителен.

— Не был, — сказал Топотун. — Ты был и вполовину недостаточно подозрителен. Имей ты прежде дело с твоим нынешним врагом, ты не доверял бы и собственным рукам без хорошего пригляда, раз уж знаешь, что он напал на твой след. Вот я подозрителен: и мне пришлось сперва как следует убедиться, что вы — подлинные, прежде чем вручать какое-либо письмо. Я слыхал о теневых ватагах, что перехватывают послания, для них не предназначенные, — враги и прежде так делали. К тому же, коли хочешь знать, меня позабавило, удастся ли мне склонить тебя взять меня — одним своим даром убеждения. Славно было бы (хоть и совсем неправильно), прими ты меня за обхождение, без поручительства! Но что ж — видно, наружность моя против меня!

— Против! — сказал Одо, смеясь. — Но по нраву, а не по виду, как говорят в Шире; да и сдаётся мне, мы все скоро будем выглядеть не лучше, належавшись в изгородях да канавах.

— Не одна неделя (или год) скитаний по свету уйдёт на то, чтобы ты стал выглядеть, как Топотун, — ответил он, и Одо притих. — Ты бы прежде помер, не будь ты сделан из материала покрепче, чем кажется.

— Что же нам делать? — сказал Бинго. — Я не вполне понимаю его письмо. Гэндальф сказал: «не задерживайся в Бри». А Барнабас Баттербур — надёжен?

— Вполне! — сказал Топотун. — Надёжнее хоббита не сыскать между Западными Башнями и Ривенделлом. Верный, добрый, в простом своём деле смышлёный, но не больно любопытен к чему-либо, кроме повседневных событий среди простого народа Бри. Случись что странное — он просто выдумает объяснение либо забудет. «Чудно́», — скажет, почешет в затылке и вернётся к своей кладовой или пивоварне. Это тебе же на руку! Думаю, он уже убедил себя, что вышла «какая-то ошибка», что свет был обманчив и что всем хоббитам в комнате лишь померещилось, будто «господин Хилл» исчез. Чёрные всадники недели через две обратятся в обычных путников, что ищут друга, — если только не вернутся.

— Ну, безопасно ли тогда оставаться здесь на ночь? — сказал Бинго, поглядев на уютный огонь и свет свечей. — То есть Гэндальф сказал: «поторопись», но и «не двигайся в темноте».

Именно здесь альтернативная версия B (см. с. 148 и примеч. 1) сходится или сливается с только что приведённой версией A (хотя до этого места, как будет видно, есть значительные совпадающие пассажи). Начало повествования здесь совсем иное:

— Вот так так! — сказал хозяин, щёлкнув пальцами. — Минуточку. Припомнилось мне, как я и говорил. Батюшки! Четыре хоббита и пять пони! Сдаётся, у меня есть письмо для вашей компании.

— Письмо! — сказал Бинго, протягивая руку.

— Ну, — сказал тот, замявшись, — он-то наказывал, чтоб я был осторожен и вручил его в верные руки. Так что, может, коли вы не против, будьте так добры, скажите мне, от кого вы могли бы ждать весточки.

— От Гэндальфа? — сказал Бинго. — Старого… э-э… человека (он подумал, что «чародей», пожалуй, слово неосторожное) в высокой шляпе и с длинной бородой?

— Гэндальф это и был, — сказал Баттербур, — и стар он, да только описывать его нужды нет. Его весь народ знает. Чародей, говорят, хоть оно как знать. Но какое же ваше имя, простите за спрос, сударь?

— Бинго.

— А! — сказал Барнабас.[11] — Что ж, вроде всё сходится; хотя он-то говорил, что вы будете здесь ко вторнику, а не к четвергу, как вышло.[12] Вот письмо.

Из кармана он вынул небольшой запечатанный конверт, на котором было написано: «To Bingo from G. by the hand of Mr B. Butterbur, landlord of the Prancing Pony, Bree» («Бинго от Г. через руки г-на Б. Баттербура, хозяина „Гарцующего Пони“, Бри»).

— Большое спасибо, господин Баттербур, — сказал Бинго, пряча письмо в карман. — Теперь, с вашего позволения, пожелаю доброй ночи. Я очень устал.

— Доброй ночи, господин Хилл! Воду и свечи пришлю к вам в комнату, как только смогу.

Он засеменил прочь, а Бинго, Фродо и Одо пробрались назад в свою гостиную.