Глаза отца расширились, в них отразилось смятение; возможно, это был первый раз за последний год или около того, когда он проявил хоть какую-то эмоцию. Но прежде чем он успел озвучить то, что творилось у него в голове, его лицо снова приняло нейтральное, пустое выражение.

— Говорить больше нечего.

Он снова уставился в телевизор; его кадык дернулся, но он не проронил больше ни слова.

Я продолжала смотреть на него еще несколько мгновений и опомнилась лишь тогда, когда поняла, что мы теперь находимся в полной тишине. Весь альбом проиграл, и музыка смолкла. Я вытащила телефон из заднего кармана, чтобы снова запустить музыку, и, пролистывая плейлист, наткнулась на “Stand by Me” Ее песню. Их песню.

Я хотела, чтобы он отреагировал. Мне было жизненно необходимо, чтобы он хоть как-то проявил себя: улыбнулся, заплакал или велел мне выключить музыку — хоть что-нибудь. Как я могла помочь ему, если не знала, о чем он думает или что чувствует? Если что-то и могло заставить его отреагировать сейчас, после разговора о ней, то только эта песня.

Особо не раздумывая, я нажала «воспроизведение» и не сводила с него глаз. И ждала. И ждала. Первый куплет прогремел на всю квартиру, за ним последовал припев. Всё это время я пристально смотрела на него, выискивая хоть какой-то признак жизни.

К тому времени, как песня подошла к концу, как и в прошлый раз, я не дождалась от отца ровным счетом ничего. Ни единого движения мускула.

Я выключила музыку и ушла на работу пораньше.

* * *

Заглянув в приоткрытую дверь, я убедилась, что Хелен всё еще спит. Сегодня днем она чувствовала усталость, поэтому я помогла ей подготовиться к дневному сну. Я всё еще привыкала к механическому подъемнику, с помощью которого помогала ей укладываться в постель или принимать ванну. Мне хотелось, чтобы ей всегда было комфортно, и я боялась, что она не скажет мне, если это будет не так. Но, судя по тому, как она спала — с открытым ртом и похрапывая, словно мопс, — я решила, что с ней всё в порядке.

Вернувшись в гостиную, я подключила телефон к колонкам, поставила свой плейлист для чтения и открыла лежавшую на журнальном столике книгу по истории авиации. Я не особо жаловала нон-фикшн, но мне нужно было на что-то переключиться, хотя бы ненадолго.

Прошел день после того разговора с отцом, но я всё никак не могла перестать прокручивать его в голове. Его пустые глаза. Полное отсутствие интереса к вещам, которые раньше вдыхали в него жизнь. Его безучастность — даже к песне, которая когда-то значила для него так много.

Что я могла сделать? Я играла в эту игру в неведение почти два года; думала, что если не озвучу проблему вслух, то ее и нет. Но вчерашний разговор, каким бы коротким он ни был, ясно как день показал: проблема существует, хочу я это признавать или нет. Как бы я ни пыталась оправдать его поведение, спустя столько времени это уже нельзя было списать на простую скорбь. И я понятия не имела, что с этим делать.

Спустя час я поняла, что читаю одну и ту же страницу снова и снова, так и не усвоив, о чем был абзац, по которому я пробегала глазами. Я так глубоко ушла в свои мысли, что не услышала, как Маттиас вернулся домой.

— Что слушаешь?

Я вздрогнула, уронив книгу на диван.

— Боже, ты меня напугал до чертиков. — Я встала, поправляя блузку. Три дня назад мы могли вести себя дружелюбно, но это не значило, что так будет всегда. Возможно, это был случайный момент, одноразовое событие. В конце концов, я всё еще была его сотрудницей, а он всё еще… он.

— Хелен дремлет в своей комнате, — сказала я, прежде чем он успел спросить.

— Я знаю. Я только что заходил к ней.

— Понятно.

Я выпрямилась, совершенно не зная, что сказать. Почему всё стало так неловко? Мы так непринужденно болтали, пока мыли посуду, да и во время похода за покупками он был вполне ничего, но сейчас казалось, будто между нами снова выросла невидимая стена. Я принялась вертеть в пальцах подвеску в виде тако на своем браслете — ту самую, которую Стелла прислала мне на день рождения несколько лет назад в память о том случае, когда мы ради смеха решили поучаствовать в конкурсе по поеданию тако. Мы с треском провалились.

— Так ты собираешься сказать мне, что слушаешь? — его голос звучал нежно и глубоко, и я понятия не имела, означает ли это, что он в хорошем расположении духа или нет.

Затем он мягко улыбнулся — эти розовые губы, этот теплый взгляд, — и стена снова была снесена кувалдой. Насовсем, как я надеялась.

— Хм, я не уверена, — я отпустила браслет и на секунду прислушалась, пытаясь узнать нежную мелодию, которую выводили виолончель и фортепиано, но так и не смогла точно определить, что это. — Я просто включила плейлист для чтения.

Классика была единственным, что я могла слушать, когда мне нужно было полностью на чем-то сосредоточиться — не то чтобы сегодня это сильно помогло.

— Хм.

Я приподняла бровь.

— И что это «хм» должно значить?

— Да так, просто не думал, что ты из тех женщин, что слушают классику.