В отеле рекламировали живую музыку в баре по вечерам — это было моим последним пристанищем, где я надеялся расслабиться. Приглушенный свет, стены из красного дерева и не громкая болтовня манили к себе, но пронзительный визг электрогитары ни капли не помогал успокоить нервы.

Я посмотрел на время в телефоне. В Мэне было почти девять вечера. Положив телефон обратно, я облокотился на барную стойку и запустил пальцы в волосы. Я был в полном раздрае. Бросив пару евро на стойку, я встал и направился к лифту. Когда двери передо мной закрылись, я сдался: достал телефон и, не давая себе времени передумать, позвонил Аделаиде.

— Да, всё идет отлично, — ответила она уже на втором гудке. Ее голос звучал мягко и иронично.

Мои губы дрогнули, и я выдохнул с облегчением. Не знаю, чего именно я ожидал от неё услышать, но то, как быстро она развеяла мои страхи, было чертовски приятно. И всё же самоуверенности ей было не занимать.

— И тебе привет. С чего это ты взяла, что я звоню именно по этому поводу?

Она усмехнулась.

— Я начинаю тебя узнавать, Маттиас.

Хм. Неужели?

Двери лифта открылись, и я неспешно пошел к своему номеру по коридору, обставленному так, будто на дворе всё еще восемнадцатый век.

— Вообще-то, я звонил просто чтобы сообщить свое расписание на завтра.

— Угу, — я прямо чувствовал, как она улыбается на другом конце провода. Похоже, мои навыки лжеца были не так хороши, как я думал.

— Так где ты сейчас, если конкретно? — спросила она, избавляя меня от дальнейших мучений.

Я приложил ключ-карту к замку и толкнул дверь, прижимая телефон плечом к уху.

— В Париже.

Закрыв и заперев дверь, я расстегнул рубашку и снял брюки, после чего растянулся на мягком белом покрывале, оставшись в одних черных боксерах и белой майке.

— Ого, везет тебе. Я всегда мечтала побывать в Городе любви.

— Неисправимый романтик? — спросил я, подкладывая руку под голову.

— Скорее, неисправимая искательница приключений.

— Тогда почему ты до сих пор там не побывала?

Полушутливым тоном она ответила:

— Ты имеешь в виду — в промежутке между тем, когда мне пришлось ухаживать за больной матерью, и моментом, когда я стала опорой для всей своей семьи?

— Э-э… — Черт, Маттиас, не тот вопрос. — Да, прости, это было глупо с моей стороны.

Помолчав секунду, она что-то пробормотала себе под нос, а затем произнесла:

— Нет, это ты извини, это было несправедливо по отношению к тебе. Ты не виноват. — Она громко выдохнула. — Наверное, я просто иногда завидую твоей… свободе.

В этом был смысл.

В трубке послышался шорох, будто она поудобнее устраивалась на одеяле. Хелен рано ложилась и рано вставала, так что я не удивился, что в девять они уже были в постели.

— Собираешься хоть немного погулять по городу перед завтрашним вылетом? — спросила она, меняя тему.

— Нет, скорее всего, просто высплюсь.

Она цокнула языком.

— Какая расточительность.

Мне же это расточительностью не казалось. Выбор между двумя лишними часами в постели и прогулкой среди чересчур восторженных туристов, которые фотографируют каждое здание и пытаются имитировать французский акцент, был для меня очевиден.

— Ну так как прошел день? Были какие-то проблемы? — спросил я вместо того, чтобы ответить на ее замечание.

— Ха! Я так и знала, что ты волнуешься! — Она рассмеялась, и этот смех, чистый и легкий, был настолько заразительным, что я не удержался и усмехнулся вместе с ней.

— Ладно, ладно. Признаю, я пару раз задался вопросом, всё ли в порядке с Хелен.

— Вот видишь, язык не отвалился спросить.

Я закатил глаза, хотя она и не могла меня видеть, но почему-то по ее смеху мне показалось, что она чувствует это даже через телефон.

— Да, всё прошло замечательно, и тебе совершенно не о чем беспокоиться. Я же не учу тебя, как водить самолет? Я усмехнулся остроумному ответу. — Вообще-то, я мастер своего дела.

— Знаю, знаю, — сказал я, кивнув.

Снова послышалось шуршание, а затем — щелчок лампы.

— Кстати, есть какая-то причина, по которой ты называешь мать Хелен? Всё собиралась спросить.

Я усмехнулся воспоминанию, которое вызвал ее вопрос.

— В детстве я был тем еще говнюком, веришь или нет.

Она разразилась хохотом, хрюкнув в процессе, отчего я рассмеялся в ответ.

— О, в это я вполне могу поверить. — В ее голосе сквозили самоуверенность и веселье.

— Так вот, когда мне было восемь или девять, — начал я, — мама наказала меня за то, что я ввязался в драку в школе. Она отобрала все мои любимые книги на неделю.

Аделаида хихикнула.

— Я был так зол, что решил начать называть ее Хелен вместо «мам», просто ей назло.

— Вау, ты и правда был тем еще говнюком. Книжным червем-говнюком, если быть точной.

Я усмехнулся.

— Именно. Так или иначе, с годами это превратилось в нашу внутреннюю шутку, и это прижилось. Мне кажется, ей это теперь даже нравится.