Он думал, что чувствует, как воздух меняется, но не мог этого объяснить. Что-то было не так, но в то же время не было. Он чуял это.

Это было не «не так» в опасном смысле. Не как вонь человека или стали. То, что он ощущал, было древнее. Первобытное.

В ту ночь это тревожило Мидаса так сильно, что он зашевелился в гнезде. Он поднялся с низким рокотом и опустил голову, обнюхивая землю. Ни паразитов. Ни испорченного мяса.

И всё же запах глодал его и его инстинкты. Он был беспокоен, пока искал источник, стараясь оставаться тихим и беречь сон Элоуэн. Ей не стоило тревожиться о таких вещах, он найдёт источник и избавится от него прежде, чем она проснётся.

Мидас медленно моргнул, приспосабливая глаза к тусклому свету пещеры, высматривая движение. Пещера пахла, как всегда, — древесным дымом, и Элоуэн, — но что-то под всем этим было иным. Он снова опустил голову к земле и вдохнул.

Он закрыл глаза и доверил носу вести его вперёд. Остановился только тогда, когда кончик его морды ткнулся в выстланное мехами гнездо, где спала Элоуэн.

Дракон склонил голову в замешательстве и вдохнул её запах. Он не улавливал под её кожей никакой болезни, не пахла она и грязью. Она просто пахла… иначе.

Девушка лежала, свернувшись клубком, укрытая одеялом, которое сама сшила из старой одежды, найденной среди его сокровищ. Дышала ровно, и он не видел на её лице никакого страдания. Ничто в ней не казалось другим.

Потом он заметил, что её сердце бьётся быстрее обычного. Сон стал глубже. От неё исходило больше тепла, чем прежде.

Он опустил морду и снова вдохнул её запах, просто чтобы убедиться, что это она. Да, этот запах жил там. Не только в её волосах, не на коже и не на одежде. Он был тонким и отчётливым, но, казалось, исходил изнутри неё.

Он снова принюхался, и его глаза мгновенно распахнулись. Он в страхе отпрянул от неё, в панике ударившись о стену пещеры. Он узнал этот запах из глубин своей памяти, из времён, когда его собственная мать была тяжела яйцами его братьев и сестёр.

Жизнь. Не её, а другая жизнь, трепетавшая под её кожей. Его тело напряглось. Это была жизнь, которую они создали вместе. Он знал это с той же уверенностью, с какой знал, что любит её.

Элоуэн носила его дитя.

Прошли дни. Мидас ничего не говорил. Элоуэн продолжала жить как обычно, но Мидас наблюдал за ней с новой осторожностью — ходил за ней так, будто был на привязи, прикреплённой к её животу.

Он смотрел, как она спит дольше. Смотрел, как меняется её аппетит. В одни утра она почти не ела. В другие просила то, чего никогда раньше не желала. Он смотрел, как её кожа вспыхивает таким сильным жаром, что ей приходилось прикладывать ко лбу мокрую тряпку ради облегчения. Всего этого она сама не замечала, а может, думала, что это просто лёгкая хворь.

Она никогда не жаловалась. И она не знала того, что знал Мидас, но он уже был переполнен всем, что нужно было сделать. Каждая часть его ощетинилась древним стремлением защищать, готовиться, утешать.

Элоуэн носила их будущее, и никто к ней не прикоснётся. Ни люди, ни судьба, ни даже время. Он принесёт ей больше еды, больше мехов, больше воды, больше одежды. Он позаботится о том, чтобы она поняла, насколько это важно.

Пока она напевала себе под нос и помешивала бульон в котелке, он опустился рядом с ней, одно тяжёлое крыло за её спиной, а его огромный золотой глаз следил за каждым её движением.

И Мидас, древнее, грозное и устрашающее существо, каким он был, слушал её и крошечное сердцебиение в её животе, сопровождавшее её песню, как барабан.

Мидас всегда был заботливым. Элоуэн давно привыкла к его молчаливой тени за своей спиной. К присутствию, скрытому от всех, кроме неё. Она даже привыкла просыпаться с его крыльями, наполовину обвитыми вокруг неё, с его теплом, ставшим щитом против холода их горы.

Но теперь…

Теперь он не просто следовал за ней. Он… нависал. Следил за каждым её шагом, будто земля могла треснуть под ней. Каждый раз, когда она двигалась слишком быстро, он низко рокотал в горле. Его глаза неотрывно следили за её руками, осанкой, дыханием.

Это начинало её тревожить. Он смотрел на неё так, будто ей было суждено лечь в могилу, будто он ждал, что она рухнет.

Он не позволял ей поднимать бурдюк с водой. Не позволял нести свою сумку. Даже купаться одной ей не позволял. А когда она пыталась спросить почему, он только моргал и отворачивался, словно ему было стыдно отвечать.

Однажды утром Элоуэн сидела у входа в пещеру, рассеянно теребя кончики волос, ставших мягкими и блестящими от регулярного мытья.

В последнее время она уставала. Грудь болела без причины. Сны были полны странных цветов. Тело казалось опухшим. Со временем она начала думать, что у Мидаса действительно есть причины беспокоиться за неё.