Они не остановились. К десятому она едва была в сознании, бредила от боли и плакала, потому что всё было только наполовину закончено. Она начала думать, доживёт ли вообще до конца. Голос охрип, дыхание вырывалось рваными, неровными всхлипами. То, что осталось от её платья, отяжелело от крови и дождя.

Она почувствовала, как мир стих, и Элоуэн подумала, что наконец умерла. Она подняла глаза, когда над головой расколола небо молния, на одно лишь мгновение окрашивая мир вспышкой белого.

И в этой вспышке она увидела тень. Огромную, неподвижную, сидящую на каменной стене её деревни. Ещё один разряд снова осветил мир, и силуэт стал яснее.

— Мидас… — прохрипела Элоуэн, её голос был ничем против ветра, дождя и грома.

Он шагнул ближе, спускаясь со стены, словно бог из легенд, дождь стекал с него волнами. Его золотые глаза горели сквозь ливень, а дыхание становилось оранжевым на фоне холода и тьмы.

Он не ревел, не бежал, он шёл намеренно, безмолвно к ней, и каждый шаг сотрясал сами камни под её коленями. Он остановился перед ней, его глаза скользнули по её маленькой, сломанной, окровавленной фигуре. Он увидел, как она привязана к столбу, а затем его взгляд упал на мужчину в маске из драконьей кости, державшего плеть.

И Мидас оскалился. Это был не рёв, а нечто темнее, ниже. Куда страшнее всего, что она когда-либо слышала. Это было не предупреждение, это было суровее.

Он рванулся вперёд, и его зубы перекусили мужчину с плетью пополам. Он не стал есть тело, оставил обе части там, на площади, чтобы остальные видели. Затем поднял острые когти и чисто рассёк верёвки, привязывавшие Элоуэн к столбу.

Она рухнула вперёд, и дракон мягко поймал её. Он обвил её когтями с нежностью, которой прежде не проявлял ни к чему. Поднял и унёс прочь из жестокой деревни в бурю.

Она говорила правду.

Хотя от неё пахло ядом, она пришла предупредить его. Рискнула всем ради него.

А он рычал на неё. Прогнал. Назвал лгуньей. Усомнился в ней, усомнился во всём, что они построили вместе в безмятежности того леса.

Её тело безвольно висело в его когтях, дыхание было неглубоким, пока он нёс её в горы, в самые глубины своей пещеры, где мог укрыть от жестокой деревни, которая истекла бы её кровью за её доброту.

Он никогда себе не простит, что заставил её истекать кровью. С тем же успехом он мог сам держать плеть.

Мидас осторожно опустил Элоуэн на груду монет, потому что ничего мягче для неё у него не было. Её спина была руинами плоти — длинные красные рубцы кровоточили из разорванной кожи.

Мидас не знал, что делать. Она лежала там сломленная из-за него, хрипя от боли. Он опустил огромную голову рядом с её спиной, и даже его дыхание, скользнувшее по её обнажённой спине, заставило её резко вздрогнуть.

В его груди поднялся звук. Звук горя, дикого и ужасного. Нерешительно его язык выскользнул наружу, и он начал вылизывать раны. Он был мягок и осторожен, как лев, вылизывающий своих детёнышей. Это был инстинкт. Это было извинение. Это было обещание, что он больше никогда в ней не усомнится.

Девушка всхлипнула. Мидас замер. Он смотрел, как её мягкие, тонкие пальцы дёрнулись, и подвинулся, чтобы встретиться с её глазами, полуприкрытыми и полными слёз.

— Мидас, — тихо заплакала она.

Он мягко прижался мордой к её пальцам. Издал тихий звук извинения, и её рот дрогнул в безрадостной улыбке.

— Спасибо.

Затем она снова провалилась в сон.

А Мидас, древний, могучий и свирепый, свернулся вокруг неё крепостью из чешуи и огня. Он снова подумал о той деревне, и тело напряглось от ярости. Если бы Элоуэн не была в таком состоянии, он остался бы и сровнял поселение с землёй.

Они привязали к столбу те самые нежные руки, что зашивали их раны и исцеляли болезни, и били, пока её кровь не собралась лужей на камнях.

Он испепелял деревни и за меньшее.

Она больше им не принадлежит, — подумал он. Теперь она моя.

Но не как сокровище. Она не была его, чтобы её запирали, копили или прятали. Она была его так же, как огонь был его.

Мидас жаждал снова вылизать её раны, но не хотел будить её болью. Нет, он должен был научиться мягкости. Должен был научиться нежности.

Должен был научиться всему, что почти потерял, когда прогнал её.

ГЛАВА 19

Элоуэн проснулась от тепла у спины. Это был не жар огня, хотя рядом, в выдолбленной в камне впадине, тихо потрескивал костёр. И не жжение ударов плетью на спине, потому что оно было ноющим и неправильным. Это тепло было… другим. Почти успокаивающим, словно её держали во сне и мягко уговаривали проснуться.

Она медленно моргнула, увидев над головой мох, и почувствовала запах земли вокруг. И… ещё чего-то резкого и дикого.

Девушка пошевелилась и поморщилась, тело содрогнулось от бело-горячей боли. Она дрожала, пока двигалась, и её тело покрылось новым по̀том, когда кожа на спине натянулась. Даже простой вдох усиливал боль.

Но она была жива и каким-то образом помнила почему.