— Ложь, — проревел он в ответ, а затем щёлкнул челюстями, едва не задев её ноги. Звук был похож на гром, и Элоуэн закричала от страха, какого никогда прежде не знала. — Люди. Всегда. Лгут.

Элоуэн попыталась сделать шаг вперёд.

— Я бы никогда не причинила тебе вреда.

Он отпрянул от неё, широко распахнув крылья, и огонь в его глотке окрасил воздух вокруг оранжевым сиянием.

— Уходи! — крикнул он.

— Пожалуйста, поверь мне, — взмолилась она, прижимая руки к груди, а сердце разрывалось от боли, какой она никогда прежде не знала.

Он снова бросился вперёд. Подступил достаточно близко, чтобы бритвенно-острый край его зубов зацепил подол её платья, оторвав кусок ткани.

— Уходи!

Хотя Элоуэн не понимала его слов, она почувствовала их в его действиях. Он не хотел, чтобы она была рядом. Больше не доверял ей. Она рыдала, сдавленно и беспомощно, отступая назад.

— Прости, — прошептала она. — Мне так жаль, Мидас.

На одно сердцебиение ей показалось, что он, возможно, остановит её, но он лишь снова зарычал, и из его пасти сочился оранжевый свет. Её слёзы свободно текли, пока она безжизненно шла обратно в свою деревню.

Она плакала так громко, что не заметила движения в лесу вокруг. Не заметила шёпота.

Где-то глубоко в лесу, у озера, где они встретились, Мидас опустил голову, дрожа от ярости и горя.

Её запах всё ещё цеплялся за его ноздри, сладкий, знакомый, но под всем этим…

Яд. Предательство.

Мидас не был дураком. Он учуял мазь задолго до того, как увидел козу. Он знал, что люди послали её убить его, но он был слишком стар, слишком силён, чтобы такой слабый яд сделал больше, чем заставил его болезненно пускать слюну. Он собирался убить козу и оставить её тушу далеко от озера, чтобы та не отравила воду, которую пила Элоуэн.

Но когда девушка вышла, и он учуял тот же яд на ней, он никогда ещё не чувствовал себя таким разрушенным, как в тот миг. Он доверял ей. Он… заботился о ней. Как она могла сделать такое?

Мидас остался у озера, меряя землю кругами. Половина его разума хотела выжечь её деревню за вероломство, избавиться от них всех.

Но он слышал её плач, когда она возвращалась домой. Это был не плач обмана, он был настоящим, из самой глубины груди, словно она и правда потеряла что-то, когда он прогнал её. Это болезненно скрутило что-то внутри него.

Затем, спустя какое-то время, он услышал нечто вдали.

Дракон резко поднял голову, золотые глаза сузились в сторону востока. В сторону её деревни. Воздух слабо дрожал, донося до его ушей едва уловимые вибрации: крики, приглушённые вопли, а затем⁠…

Треск.

Это был не гром. Не молния. Не естественный звук, который он когда-либо слышал. Он услышал его снова. Снова. И снова.

Сердце Мидаса сбилось. Его когти вонзились в почву, сгибаясь, пока земля под ними не раскололась. Он напряг чувства, заставляя тело замереть, слушать.

Затем он услышал крик, высокий, надрывный и человеческий.

— Элоуэн!

ГЛАВА 18

Она увидела факелы прежде, чем добралась до ворот.

И мужчин, державших их.

Двое стражников стояли прямо за деревенской стеной, лица бледные в свете огня, мечи обнажены. Рядом с ними стоял мужчина, кричавший о драконах, и, что было ещё больнее, её отец.

Кровь у неё застыла в жилах.

Стражники начали лаять на неё:

— По приказу Совета ты должна быть схвачена и доставлена для наказания.

Она не побежала, не стала умолять. Ей следовало знать, что кто-нибудь заметит, как она ускользнула, но она не ожидала, что собственный отец сдаст её, как бы он ни угрожал этим прежде.

Элоуэн медленно опустила руки по бокам и один раз кивнула. Её запястья связали грубой верёвкой и провели через ворота в центр города.

Вся деревня собралась под холодным небом, грозовые тучи тяжело и быстро надвигались. Ливень был громким, но не громче Совета, который во всеуслышание объявил её предательницей.

Они не попросили её объясниться и не предложили суда. Их маски, вырезанные из кости, вспыхивали в свете молний над головами.

— Двадцать ударов плетью. Не меньше. Мы должны очистить её кровь от измены!

Столб для наказаний возвышался в центре площади, деревянная балка, пропитанная кровью, временем и болью. Ноги Элоуэн дрожали, пока её привязывали к столбу, и она заскулила, когда её заставили опуститься на колени. Девушка заплакала, когда ей разрезали платье на спине, не из-за своей наготы, а потому что знала: боль придёт следом.

Ветер и дождь кусали её обнажённую кожу, пока буря выла своим собственным суровым приговором.

Плеть рассекла тишину, полоснув по её спине, словно огонь. Она закричала, но второй удар был хуже. К третьему она едва могла дышать. К четвёртому уже молила о милости. О милости, которую, как знала, никто ей не даст.