Боль украла у неё крики о милости, и всё же Мидас пришёл за ней. Она помнила его вспышку в молнии, то, как мир стих при его приближении.

Она чуть-чуть повернула голову, и он был там.

Конечно, он не спал. Он никогда по-настоящему не отдыхал, когда дело касалось её. Он обвился вокруг неё, словно живое заграждение, и одно его крыло нависало над ней, заслоняя свет костра на случай, если тот был слишком ярким для её усталых глаз. Его тело излучало тепло, а дыхание было медленным и сдержанным, пока золотые глаза смотрели на девушку.

Её губы болезненно треснули, когда она попыталась выдавить улыбку. Он тут же склонил голову, кончиком морды мягко коснувшись линии её волос. Он вдохнул, проверяя, нет ли вони болезни, инфекции.

— Мидас, — прошептала она, только чтобы он знал, что она видит его, что всё ещё доверяет ему и чувствует себя в безопасности там, обвитая его хвостом.

Он тихо зарокотал ей в ответ, отвечая по-своему.

Её губы слиплись, сухие и покрытые корочкой. Мидас когтем подтолкнул неглубокую глиняную миску ближе к её рту и даже слегка наклонил её, чтобы девушке не пришлось напрягаться, делая глоток.

Когда жжение в горле остудила вода, её глаза снова встретились с его.

— Прости, — пробормотала она. — Я пыталась предупредить тебя. Я бы никогда не причинила тебе вреда, Мидас.

Горло сжалось, когда слёзы снова защипали глаза.

— Они заставили меня сделать яд.

Его грудь снова зарокотала, и он просто предложил ей ещё воды, оставаясь неподвижным, пока она не допила миску. Так он показывал, что верит ей.

С помощью хвоста он слегка приподнял её, и тогда она впервые по-настоящему увидела, где они находятся. Это была большая, прохладная пещера, каждый сантиметр стен был завален золотыми монетами и другими сокровищами. В углу, ближайшем к огню, лежала небольшая куча того, что она могла назвать только человеческими вещами: сушёное мясо, корзина фруктов, баночки с кремами, пахнущими сильными заживляющими мазями, вода и даже груда одежды, шкур и одеял. Не вещи, ради которых дракон стал бы освобождать место, а вещи, которые он собрал для неё.

Элоуэн вдруг разрыдалась, уткнувшись в его чешую, и между всхлипами икала благодарности. Мидас лишь крепче обвил её хвостом, осторожно, чтобы не сдвинуть её слишком сильно или слишком резко.

После этого она ещё несколько часов то проваливалась в сон, то выныривала из него. Когда девушка просыпалась, у Мидаса всегда была наготове ещё одна миска воды. Однажды она очнулась и обнаружила идеально спелую грушу, раздавленную его когтями, чтобы ей не пришлось заставлять зубы прокусывать кожицу.

И всё это время она цеплялась за него, словно боялась, что всё это сон.

Прошло шесть дней с тех пор, как Мидас принёс Элоуэн в свою пещеру.

Снаружи мир продолжал жить, но в пещере время текло медленно. Жизнь истончилась до самых насущных вещей: тепло, дыхание, вода, боль, отдых, исцеление.

Мидас ни разу не покинул пещеру.

Разумеется, ему и не нужно было. Он неделями собирал для неё вещи, медленно пытаясь набраться смелости показать ей, что у неё есть место среди его клада. Но внезапно этот клад больше не имел притяжения, не тогда, когда самым драгоценным сокровищем, которое он когда-либо знал, было раненое, хрупкое создание, устроившееся в кольце его хвоста.

Он часами смотрел, как она спит. Не собственнически, как он охранял свои сокровища, а бдительно, потому что больше не позволит жестокости мира коснуться её.

Теперь, когда девушка просыпалась, она улыбалась ему. Всегда улыбалась. И его хвост, чешуйчатый и тяжёлый, всегда двигался вместе с ней. Так было безопаснее, чем взаимодействовать с ней крыльями или когтями, потому что хвост обладал большей тонкой ловкостью, чем всё остальное его тело. Это был его способ укрывать её.

Он пока не мог сказать этого на её языке, но Элоуэн видела это в его действиях. Более того, она видела это в алькове, высеченном в стене пещеры, где маленькие сокровища, которыми Мидас делился с ней, стояли словно святилище. Красивый камень, свежая роза, одна из его чешуек и даже высохший цветочный венок, который она сделала для него.

Элоуэн протянула руку, дрожащую от эмоций, и провела пальцами по нежным сухим цветам, побуревшим от времени.

Мидас молча смотрел, его глаза цвета жидкого золота смягчались от одного лишь её нежного присутствия. Её пальцы оставили цветочный венок и коснулись чувствительного участка плоти прямо под его глазом.

Он подался навстречу её прикосновению и зарокотал ей всё то, что хотел сказать, но для чего у него пока не было человеческих слов.

ГЛАВА 20

Прошло три дня с тех пор, как Элоуэн в последний раз говорила о том, что с ней сделала деревня.

Мидас чувствовал тяжесть этого у себя в груди. Он не просил её говорить об этом, но, когда она тихо плакала во сне, думая, что он не слышит, он просто крепче обвивал её хвостом.