— Я могу остановиться, — мягко сказала она, — если я тебя расстраиваю.

Он хотел сказать: Нет. Никогда. Что она может забрать каждую безделушку. Что она может забрать всю пещеру, если это значит, что она останется. Но слова были невозможны в этом облике, и потому вместо этого он опустил огромную голову и склонил её, пока не смог коснуться её плеча кончиком морды.

Девушка улыбнулась ему. Тёплой человеческой улыбкой, от которой вся грудь заболела тоской по чему-то с ней, чему он пока не мог дать имени.

Она протянула руку, чтобы коснуться его морды, и Мидас, старый глупый зверь, которым он был, доверился ей настолько, что подался навстречу.

Мидас ушёл раньше в тот день, улетев в туманное утро. Элоуэн не спросила, куда он направляется, никогда не спрашивала, потому что знала, что он вернётся до наступления ночи. К тому же она не хотела, чтобы он всё время сидел, свернувшись рядом с ней в пещере, ведь такое огромное и величественное создание, как он, заслуживало целовать небеса так, как она сама мечтала.

В его отсутствие она ходила по пещере. Груды золота и безделушек мерцали, словно осенний свет, и, хотя она никогда ничего не брала, она начала приводить их в порядок, чтобы занять себя. И отчасти, чтобы раскрыть истории, которые всё ещё могли таиться под веками пыли и утраты.

У дальней стены, под грудой серебряных кубков, она нашла ткань.

Она моргнула и опустилась на колени, касаясь края пальцами. Ткань была выцветшей и изношенной, потускневшей от времени, но всё ещё мягкой на ощупь. Осторожно девушка вытащила её, тихо кашлянув, когда вверх поднялось облако пыли.

Это был гобелен.

Не величественный и не особенно богато украшенный, но всё же подробный. Вышивка была старой, выполненной умелыми руками и медленными стежками. Элоуэн разложила его на каменном полу, и дыхание застряло у неё в горле.

Драконы.

Десятки их, раскинувшие крылья по ткани прайдом алого, серебряного, грозово-серого, золотого. Её пальцы зависли над центральным драконом.

Он был золотым. Огромным. Царственным. А рядом с ним, устроившись под одним распростёртым крылом, был дракон поменьше, более тёмного оттенка. Детёныш.

Но там, где остальные сияли цветом, этот маленький истончился. Нити выцвели, образ детёныша стал почти невидимым, его тело было стёрто до сырости от прикосновений.

Сердце Элоуэн болезненно сжалось.

Она не была уверена, откуда знала, но этот гобелен когда-то приносил Мидасу утешение. Он возвращался к нему снова и снова. Не ради силы драконов и не ради гордости полёта.

А ради памяти о матери.

Взгляд расплылся, когда в глазах набухли слёзы. Элоуэн села на пятки и мягко собрала края гобелена у себя на коленях. Она погладила угол ткани, где лежал выцветший детёныш, и прошептала:

— Мне так жаль, что ты был один так долго.

Звук позади неё потревожил воздух. Она не повернулась. Ей не нужно было.

Она чувствовала Мидаса, ощущала, как его присутствие наполняет пещеру жаром, тяжестью и дыханием. Низкий выдох вырвался из него, и Элоуэн повернулась к нему лицом, держа гобелен на коленях. Его глаза слабо светились в огненном свете, наблюдая. Молчаливые.

— Моя мать тоже умерла, когда я была маленькой, — призналась она, голос хрупкий, но ровный. — Она была милой. Слишком милой для нашей деревни. Она любила музыку. Танцы. То, что было запрещено.

Она сглотнула, проводя большим пальцем по краю гобелена.

— Она вышла собрать полевые цветы для нашей лавки, но совершила ошибку, оставив один маслянисто-жёлтый цветок для себя на тумбочке. Совет сказал, что это против закона. Её секли плетью, пока у неё не началось заражение, а потом она умерла от лихорадки.

Дыхание Мидаса сорвалось, низким, хриплым звуком в горле.

Элоуэн снова посмотрела на гобелен. Разгладила изображение драконов. Осторожно она встала и подошла к небольшой нише в каменной стене, которую расчистила раньше. Дрожащими руками сложила гобелен, затем положила свёрток в альков и отступила назад, убирая прядь волос с лица.

— Вот, — прошептала она. — Теперь она снова не потеряется.

Когда она повернулась, Мидас всё ещё смотрел на неё. Что-то глубоко в его глазах изменилось, словно она отыскала самое любимое воспоминание в самых глубинах его сердца.

Он медленно двинулся к ней, хвост волочился за ним, словно цепь. Он опустил голову к алькову и глубоко вдохнул, позволяя запаху гобелена и её рук осесть в лёгких.

Затем он посмотрел на девушку, наклонился и мягко прижался лбом к её лбу. И в тишине она почувствовала, как он говорит «спасибо».

ГЛАВА 23