Я до сих пор не знаю, что случилось с человеком, который спас мне жизнь. Если бы он не бросился передо мной, сейчас мое тело лежало бы в морге. Мысль о том, что Маркус будет единолично опекать Айлу, вызывает у меня тошноту. Он никогда не бил ее, но это его вина, что она не разговаривала больше года. Та ночь должна была стать для меня переломным моментом. Проблема в том, что когда вы оказались в социальной и финансовой изоляции, а вам нужно заботиться о ребенке, выход кажется невозможным.

Так поступают мужчины вроде Маркуса. Теперь я это понимаю. Они перекрывают все выходы, пока не остается другого выбора, кроме как остаться.

Фургон внезапно останавливается, и меня бросает вперед на сиденье. Мужчина, сидящий напротив меня, хихикает. Я смотрю в пол, избегая его взгляда.

Почти приехали. Я почти на месте. Еще час, и я буду дома с Айлой.

Снаружи раздаются голоса. Через несколько секунд открываются задние двери, и я вместе с тремя другими задержанными выхожу. Нас ведут в здание суда и запускают в камеры предварительного заключения.

— Сколько времени пройдет до моего слушания? — Я спрашиваю женщину-офицера, сопровождающую нас.

— Недолго. — Она доброжелательно улыбается, и я принимаю эту крупицу сострадания и держусь за нее. — Мировой судья сегодня опаздывает, иначе все уже было бы кончено.

В половине второго пополудни, через двенадцать часов после того, как полиция поместила меня в эту мрачную камеру, они пришли за мной. Прошло уже несколько часов с тех пор, как Фелисити осталась наедине с Айлой, и я схожу с ума. Судья — сурового вида парень с короткими волосами цвета соли с перцем, очками-полумесяцами, сидящими на кончике носа, и кустистыми бровями. Он смотрит на меня поверх своего невероятно прямого носа так, словно я самый плохой человек в мире.

Я тереблю подол своего платья — того самого, в котором была вчера вечером в клубе, — осознавая, что оно совершенно не подходит для такой обстановки. Некому было позвонить, чтобы принесли мне новую одежду. Фелисити никогда бы так мне не помогла, и это одна из многих, многих причин, по которым я ей не звонила.

Процедура проходит как в тумане. Зачитываются обвинения, я заявляю о признании вины, когда меня спрашивают, и через пятнадцать минут меня выпускают под залог до вынесения приговора через шесть недель. Я практически выбегаю из здания суда.

Я свободна.

Я открываю сумочку. Маркус не разрешал мне иметь кредитные карточки. Нет, он предпочитал раздавать наличные каждую неделю, никогда не давая мне достаточно денег, чтобы оплатить то, в чем мы с Айлой нуждались. Но, к счастью, у меня есть достаточно на такси до дома, и это все, что меня волнует. О деньгах я побеспокоюсь в другой раз. Я просто хочу обнять свою дочь и, может быть, поплакать, когда окажусь где-нибудь наедине.

Тридцатиминутная поездка на такси длится целую вечность. Когда мы наконец сворачиваем на мою улицу, я сразу же вижу их, небольшую армию журналистов, слоняющихся у моего дома. Мой желудок сжимается. Если бы Айла не была в пределах досягаемости, я бы попросила водителя продолжать движение.

Набравшись храбрости, я открываю дверь, опускаю голову и протискиваюсь мимо них, прежде чем они понимают, кто я. Камеры жужжат, и вопросы сыплются на меня со всех сторон. Я игнорирую каждого из них. Фелисити открывает дверь, когда я подхожу, ее рот неодобрительно скривился.

— Значит, они тебя отпустили.

— Да. — Я протискиваюсь мимо нее и направляюсь прямиком в гостиную.

Айла сидит на коленях у Престона. В ту же секунду, как она видит меня, она спрыгивает и бросается ко мне, ее маленькие ручки цепляются за мои ноги. Я опускаюсь до ее уровня и крепко обнимаю ее.

— Тыковка, мне так жаль, что меня не было рядом, когда ты проснулась этим утром. — Я отстраняюсь от нее, чтобы взять ее маленькое личико в свои ладони. Она плакала, на ее щеках следы слез. Я лезу в сумочку и достаю пачку влажных салфеток. Раз мать, значит, всегда мать.

— Вот, тыковка. Давай я тебя вымою.

Фелисити маячит у меня за спиной, ее присутствие кажется угрожающим. Она шумно дышит, но я игнорирую ее. Айла — мой приоритет. Я беру ее за руку и веду на кухню. Подхватываю на руки и сажаю на кухонный стол.

— Ты уже завтракала?

Она качает головой.

— Позволь маме покормить тебя.

Я насыпаю в миску ее любимые шоколадные хлопья, добавляю молоко, затем слежу, чтобы ей было удобно сидеть за столом. Я надеваю на нее наушники и настраиваю планшет на воспроизведение ее любимых мультфильмов. Когда я поднимаю взгляд, Фелисити все еще там, ее руки скрещены на груди, губы поджаты.

— Мне жаль насчет Маркуса.

— Неужели?

Я вздрагиваю. Я знаю эту женщину пять лет, и она никогда не относилась ко мне с добротой, только с презрением. Девушка, появившаяся из ничего, рожденная матерью-алкоголичкой, отсутствующим отцом и братом-заключенным, была недостаточно хороша для ее драгоценного Маркуса. Интересно, что, как бы сильно она ни признавалась в любви к нему, нет никаких признаков того, что она пролила хотя бы одну слезинку.