Именно Блейкли подводит меня к телефону, затем выходит из комнаты, чтобы дать мне возможность побыть наедине. Мои руки дрожат, когда я набираю номер мобильного Рины.

— Алло?

— Рина, это Ребекка.

— Ребекка! Боже, ты в порядке? Что случилось?

— Я в порядке. С Айлой все хорошо?

— Думаю, да.

Что-то холодное опускается мне под ребра. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что твоя восхитительная свекровь приказала мне уйти. Я сказала ей, что не работаю на нее, но это не имело значения. Она практически вытолкала меня за дверь. Я едва успела схватить сумочку и телефон.

— Фелисити у меня дома? — Спрашиваю я шепотом. — С Айлой?

— Да.

У меня замирает сердце. Моя свекровь — грозная женщина, и я никогда не могла ей противостоять.

— Ребекка, что происходит?

— Маркус мертв. — Слова странно звучат у меня во рту. — И я в полицейском участке.

— О Боже. Господи, как?

— Разве Фелисити тебе не сказала?

Я полагаю, она знает. Полиция пришла бы к ней домой и рассказала ей. Что она будет делать теперь, когда Маркуса больше нет? Мне следовало бы посочувствовать ей — ни один родитель никогда не должен хоронить своего ребенка, — но Маркус был чудовищем, и она должна была это знать.

— Нет. Она просто сказала, что в моих услугах больше не нуждается, и велела убираться. Я пытался дозвониться до тебя.

— Полиция забрала мои вещи.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, я в порядке. — Я не в порядке. Я далека от того, чтобы быть в порядке.

После окончания разговора я почти не обращаю внимания на то, как дежурный сержант зачитывает обвинения. В тот момент, когда он говорит мне, что меня оставят под стражей до утреннего судебного заседания, я чуть не теряю самообладание.

— Пожалуйста, я пойду на слушание, но мне нужно вернуться домой к своей дочери. Я обещаю, что буду там, где ты мне скажешь.

— Прости, дорогая. Так это не работает.

Офицер в форме ведет меня в камеру, и двери с лязгом захлопываются. Я смотрю на нее очень долго, и в животе у меня все скручивается от страха.

Что, черт возьми, я надела ла?

Глава Вторая

ТОБИАС

Моя грудь горит.

Я пытаюсь пошевелиться, но не могу. Все чертовски болит. Что, блядь, произошло?

Повторяющийся звуковой сигнал пробирается под мою кожу, как муравьи на марше. Кто-нибудь, заткните этот гребаный шум.

— Тобиас?

Я пытаюсь открыть глаза. Резкий верхний свет заставляет меня снова их закрыть.

— Он просыпается.

Звучит позитивно. По крайней мере, это значит, что я жив. Я стону. Черт возьми. Я подрался или что-то в этом роде? Нет, этого не может быть. Вместо меня здесь был бы другой парень.

Где это «здесь»?

Попытка открыть глаза номер два: успех.

Кто-то выключил свет. Я поворачиваю голову в сторону. Отец и Ксан нависают надо мной, как два чертовых мрачных жнеца. Николас и Кристиан задерживаются в изножье моей кровати. Я перевожу взгляд на другую сторону. Сначала мое внимание привлекает бледное лицо Саскии, затем ее сияющие карие глаза, полные беспокойства.

— Господи, должно быть, это серьезно, если вы все здесь. — Я кашляю, затем шиплю, когда боль пронзает меня. — Что, черт возьми, произошло?

— Ты не помнишь? — Спрашивает Кристиан.

— Конечно, я все помню. Вот почему я спрашиваю. Придурок.

— Оскорбления посыпались, — говорит папа. — Жить будет.

— Тебя подстрелили в грудь. — Прохладные пальцы Саскии касаются моего предплечья. — Довел нас до чертового сердечного приступа, придурок.

— Подстрелили? — Я хмурюсь, и несколько секунд место, где должны быть мои воспоминания, все еще пустое. Затем, как рассеивающийся туман, все возвращается на круги своя. Пара в одной из частных комнат в Логове. Ее ужасные шрамы, покрывающие участки ее спины. Выражение боли и ужаса в ее глазах, когда он перегнул ее через стол. Пистолет.

Черт.

— Что случилось с той женщиной?

Брови Ксана взлетают вверх. — Женщина?

— Да, ее муж пытался ее убить. — Или, скорее, она пыталась убить его, пока я не отговорил ее от этого.

— Все, что мы знаем, это то, что в тебя стреляли, — говорит Ксан. — Мы приехали прямо в больницу, как только услышали об этом. Ты был в операционной три часа. Мы всю ночь ждали, когда ты проснешься. Я понятия не имею ни о какой женщине.

Я пытаюсь потереть глаза, но мои руки весят по семнадцать килограммов каждая. Без преувеличения. — Я слаб, как чертов котенок.

— Ненадолго, — говорит папа. — Хирург сказал, что тебе повезло. Пуля прошла навылет, не задев ни органов, ни крупных кровеносных сосудов. Могло быть намного хуже.

— Как долго я здесь пробуду?

Я не могу выкинуть ее лицо из головы. Измученный взгляд в ее глазах, то, как дрожали ее руки, звук ее голоса, когда она прошептала: — Он причиняет мне боль.

— До недели, — отвечает Николас.

— Неделю? Абсолютно, блядь, нет. Я сойду с ума.

— Некоторые сказали бы, что ты уже сошел. — Кристиан усмехается.

Я нахожу в себе силы отшить его.