Тот же затхлый запах, что ударил мне в нос внизу, набрасывается на меня и здесь. Воздух спертый и тяжелый. Я пробираюсь к окну, чтобы сдернуть простыню, блокирующую свет с улицы. Оранжевое зарево на небе теперь сменяется темно-серой пеленой — опускается ночь, а я до сих пор не занесла в дом свои вещи. Пыль разлетается по комнате, когда тяжелая ткань падает на пол, и я прикрываю рот рукой, кашляя в ладонь. У меня уйдут недели, чтобы все тут отмыть.

Последние остатки дневного света пробиваются в окно, освещая нечто, похожее на мебель, накрытую такой же простыней, что висела на окне. Крепко сжимая нож, я приподнимаю затхлую ткань и тяну ее на себя, открывая взгляду небольшой рояль. Срань господня. Он прекрасен. Рваная простыня сохранила внешний вид инструмента в идеальном состоянии: черное полированное дерево блестит в лучах света из окна. Подойдя ближе, я кладу руку на рояль, а затем скольжу пальцами к клавишам из слоновой кости и нажимаю на одну из них; низкая тяжелая нота рокочет внутри инструмента. Я тут же убираю руку, и звук обрывается. Я должна обыскивать дом, а не музицировать. Резко развернувшись, я оглядываю комнату, больше ничего не нахожу и выхожу, закрыв за собой дверь, чтобы перейти к следующей.

Вторая дверь приводит меня в потрясающую ванную комнату с ванной на львиных лапах, в которой мне не терпится как следует отмокнуть перед сном.

Подойдя к последней комнате, я толкаю дверь, и тот же скрип и стон старых петель эхом разносится по помещению. Я не смогу постоянно терпеть этот звук. Я добавляю эти двери в мысленный список дел, который крутится у меня в голове. Такая же темнота, как и в предыдущих комнатах, окутывает то, что кажется спальней. Насколько я могу судить, в центре стоит огромная кровать с балдахином, занавешенная прозрачными черными шторами, а все поверхности накрыты все теми же простынями.

Я быстро пересекаю комнату и дергаю за тяжелые портьеры, чтобы впустить ускользающий свет. Кровать, туалетный столик и шкаф оживают в лучах, льющихся из теперь уже открытого окна. Кажется, у бабули был отменный вкус. Крошечные пылинки танцуют в лучах света, закручиваясь в маленькие воронки, пока я осматриваю спальню. Мои пальцы скользят по каждой поверхности, ощущая и твердость каркаса кровати, и мягкость черных простыней.

Опустив нож, я плюхаюсь на удобную кровать и кручу головой, пытаясь снять поселившуюся в плечах ноющую боль. Во всем доме нет ни звука, пока я сижу здесь в тишине. Даже тот громкий удар больше не повторяется, а у меня просто нет сил выяснять, что это было. Мой мозг начинает крутиться со скоростью миллион миль в час, генерируя вопросы. Кем была моя бабушка? Почему она оставила поместье именно мне? Что скрывается за той запертой дверью внизу? От вопросов, мелькающих в голове, я в изнеможении провожу руками по лицу, внезапно почувствовав дикую усталость и выгорание. Откинувшись на спину, я на мгновение закрываю глаза. Мне нужно всего пять минут, вот и все.

4

4

САЙЛАС

Блядь. Этот маленький демон прекрасен. У меня так и чешутся пальцы забраться под ее кожу, носить ее плоть, как костюм. Я знаю, что в ней было бы тепло и уютно, как в мягком одеяле. У меня никогда раньше не было одеяла. Я бы очень хотел, чтобы эта женщина стала моим одеялом.

Ты не можешь превращать людей в одеяла, Сайлас. Этот ебучий бесячий голос в голове постоянно пытается указывать мне, что я могу делать, а что нет. Я, блядь, не ребенок. Вцепившись в пряди своих иссиня-черных волос, я в разочаровании дергаю их у корней. Всего одно прикосновение? Это все, что мне нужно. Я обещаю.

Мои пальцы и ногти трутся и скребут по грубому дереву за штукатуркой стен дома моего маленького демона. Трещины и дыры, которые я проделал за эти годы, пропускают крошечные крупицы света. Проползая дальше по пустотам в стенах, я останавливаюсь у небольшой щели, которая находится прямо у изножья кровати. Прижав кожаную маску к маленькому отверстию, я щурюсь, глядя на женщину, которая сейчас спит. От моего горячего дыхания покрытая шрамами кожа под маской потеет, но мне плевать, я умираю с голоду. Я так долго голодал.

Грудь моего маленького демона вздымается и опускается в идеальном ритме, и я представляю, как ее легкие, розовые и сочные, расширяются, когда она вдыхает этот драгоценный кислород, чтобы жить.

Ты уже закончил пялиться на бедную девушку? — снова возвращается голос.

«Отъебись», — думаю я про себя. — «Ты не имеешь права указывать мне, что делать. Я закончу, когда сам скажу, что закончил».

Голос улавливает мой посыл и исчезает, оставляя меня наедине с моей новой одержимостью. Моей новой игрушкой. Прошли годы с тех пор, как у меня был кто-то, с кем можно поиграть. Старуха, которая жила здесь раньше, была не в моем вкусе, поэтому я оставил ее в покое. Лилиан была милой, думаю, она знала обо мне, если быть честным с самим собой. Всякий раз, отправляясь спать, она оставляла для меня тарелку с едой на кухонном острове, и я с радостью принимал ее. Я стал кем-то вроде домашнего кота. Лилиан была для меня словно мать, которой у меня никогда не было; ну нет, она у меня была. Была, просто... я ее убил, так что теперь ее у меня нет. Но на то была веская причина, вот увидите.