- Что разбить? Говорите, леди Аделина, пожалуйста! Что именно?

Старуха медленно повернула ко мне свое безжизненное лицо. Губы шевельнулись, выталкивая хриплые, отрывистые слоги:

- Раз-би-ть… уль-ей-и…

- Улей? – переспросила я, стараясь не спугнуть хрупкую нить контакта. – Что, прямо настоящий улей? А как его разбить? Где он? Там, у них? И чей он? С пчелами? Не понимаю…

Но свет осознания, мелькнувший на секунду в ее потухших глазах, уже погас. Она снова отстранилась, ее взгляд уплыл в туман за окном, став непроницаемым и далеким. Сколько я ни взывала, ни пыталась осторожно прикоснуться, она замкнулась в своей раковине молчания, крепче прежнего. А время, беспощадное время, уже подползало к роковой черте.

- Трольи подмышки! – выругалась я и, отшвырнув со стула ни в чем не повинную вышитую подушку, бросилась бежать обратно.

Во дворе я снова, как коршун, налетела на ту же несчастную горничную, которая теперь уже просто присела от страха при моем виде.

- Пасека! – схватила я ее за плечи. – Где здесь ближайшая пасека?! Ульи! Говори!

- Я… я не знаю, честное слово, мисс! – захныкала девушка. – Здесь никто пчел не держит, это же поместье, цветы для красоты, а не для меда!

В этот момент на мое плечо снова опустился Стоун.

- Пасеку не видел, – каркнул он. – Но за сараем с садовым инвентарем, возле старой груши, приметил кое-что замечательное. Осиное гнездо. Большущее. А ты уверена, что тебе именно это нужно?

- Нет конечно, - хмыкнула я.- Но старушенция что-то там лепетала про улей. Больше ничего не сказала.

Надежда, острая и безрассудная, снова вспыхнула во мне. Лучше осы, чем ничего!

- Веди!

Ворон взмыл в воздух, и я помчалась за ним, подол моего дорожного платья развевалась словно пиратский фрегат. За сараем, в густой тени раскидистой груши, висело то, что нужно. Гнездо размером с хороший арбуз, серое, бугристое, откуда время от времени с грозным жужжанием вылетали разведчики.

- Отлично, – пробормотала я.

Быстро нашептав заклинание, я окутала гнездо и прилегающее пространство плотной, невидимой защитной вуалью – чтобы ни одна оса не сбежала раньше времени и не покусала меня саму. Затем, ловким движением сорвав со столба рядом старый холщовый мешок для мусора, накинула его на гнездо, резко сорвала конструкцию с ветки и туго затянула горловину.

Грозный, недовольный гул моментально наполнил мешок. Я прижала сверток к груди, ощущая, как внутри него бурлит жизнь, готовая вырваться наружу.

- Ну, держитесь! –я и рванула со всех ног обратно к дому, где решалась судьба моей сестры. Сердце колотилось в такт безумному бегу, а в руках, прижатый к груди, жил и гудел тревожной, яростной жизнью мой безумный аргумент – осиный улей, завернутый в холщовый мешок.

Ворвавшись в холл, я поняла, что опоздала. Старинные напольные часы с позолоченной кукушкой уже начали отбивать двенадцать часов.

Бам. Первый удар, тяжелый и зловещий, прошелся эхом под сводами холла.

Я уже со всех ног мчалась к лестнице.

Бам. Второй.

Бам. Третий.

Буквально взлетела вверх, перепрыгивая через ступеньки.

Бам. Четвертый.

Бам. Пятый.

Мои лакированные сапожки отчаянно стучали по паркету бесконечного коридора на втором этаже.

Бам. Шестой.

Я с размаху сбила с ног дворецкого Хартли. Извинюсь потом, если выживем.

Бам. Седьмой.

Бам. Восьмой.

До распахнутых дверей зала оставалось всего несколько шагов. Я видела спины родни, застывшие в напряженной позе. Видела затылок отца и Селестину, которая стояла, крепко прижавшись к нему, уткнувшись хорошеньким личиком в лацканы его сюртука.

Бам. Девятый.

Еще рывок. Еще одно отчаянное усилие. Кончиками пальцев я почти ощущала теплый воздух зала…

Бам. Десятый.

С последними, финальными ударами – одиннадцатым и двенадцатым, слившимися в один протяжный, леденящий душу звон, – я сделала последний прыжок к порогу.

И в ту же секунду массивные дубовые створки с грохотом захлопнулись прямо перед моим лицом, едва не сломав мне нос. Сила встречной волны отшвырнула меня назад. Я грузно шлепнулась на паркет, ударившись копчиком, но руки инстинктивно сжали драгоценный, жужжащий сверток еще сильнее.

Подняв голову, я застыла в немом ужасе.

Двери зала стремительно покрывались инеем. Изморозь расползалась причудливыми узорами, словно невидимый ледяной паук плел свою мертвую паутину. С треском и шипением на металлической фурнитуре нарастали сосульки-клинки. Сам воздух вокруг дверей помутнел и застыл, наполняясь синеватым, полярным сиянием. Из-за створок больше не доносилось ни звука – ни голосов, ни стука. Только абсолютная, гробовая тишина, обернутая в холод.

Они уже здесь.

Глава 4