– Тогда начну с самого начала, с нагрузки, что будут испытывать крыло и самолет. Вы заложили временные перегрузки во время пикирования и маневров, два же – это хорошо. Вы также учли постоянную нагрузку в виде подъемной силы, которая будет брать крыло на излом. Тоже хорошо. Вот только разве это все? Например, почему перегрузка только двойная? Или почему вектор подъемной силы вы рассматривали только в виде излома? Разве во время маневров он не будет менять направление, соответственно меняя и тип воздействия на крыло?

Троица самопровозглашенных инженеров задумчиво переглянулась.

– Перегрузку взяли двойную, потому что все так считают, – Лукьянов выбрал из всех заданных мной вопросов тот, на который знал ответ. – Можно меньше?

А вот этим предположением он сумел меня удивить.

– Подскажу, – я ему даже одобрительно кивнул. Мол, неверно, но широта мысли впечатляет. – Если у нас появится более крепкое крыло, то мы сможем позволить себе более резкие маневры. А вместе с пулеметом мы просто обязаны будем их использовать.

– Значит, нагрузки будут только больше. Тогда берем вес самолета и умножаем его не на два, а на четыре.

– Если будет возможно, я бы еще и над запасом подумал, – честно признался я. – Но тут как пойдет, для начала хотя бы помнить, что нам это важно, и уже дело. Дальше: как, кроме изгиба, поток воздуха и подъемная сила могут воздействовать на крыло?

– Крутящий момент, – Лукьянов вспомнил, с чего началась наша работа с предкрылками. – Я почему-то решил, что короб по умолчанию решит эту проблему, но лучше ведь посчитать. Еще же и пулемет добавится, а это дополнительная нагрузка. Причем с другой стороны.

– Хорошо. И еще?

– Есть кручение, есть упругость... – задумался Мамаев. – Нужно еще учесть сдвиг. Возможно, пучение стенок из фанеры.

– Прекрасно.

– А еще... Я только сейчас понял, – встрепенулся Лукьянов. – Если мы сделаем слишком жесткий лонжерон, то поменяется вся упругость крыла. Раньше благодаря его мягкости часть колебаний просто гасилась, а теперь они будут идти по всему аэроплану.

Я задумался – сам ведь об этом недавно размышлял, правда, с точки зрения вибрации от пулемета. Это ведь только показаться может: мол, трясется немного самолет, и ладно. Но нет... В моей истории, когда весь мир в двадцатые годы переходил на жесткие модели самолетов, сколько было аварий из-за того, что такие вот вибрации входили в резонанс, и крылья просто не выдерживали! Сколько людей умерло, пока наука смогла найти эту ошибку, понять и наконец-то исправить.

– Согласен, – я показал поммеху большой палец.

– Еще нужно будет пересчитать центр тяжести, – встрепенулся корнет Марков, не желая отставать от старших товарищей. – Его еще предкрылки нарушали, но не сильно, пулемет добавит – тоже вроде мелочь, но это дополнительная масса в носу аэроплана, рост инерции. Потом новый лонжерон, и как бы весь самолет не потерял управляемость.

– Очень хорошо, – я не удержался, и корнету достались сразу два пальца.

– Тогда... – Мамаев погрустнел. – Нам над новым лонжероном еще работать и работать.

– И это нормально, – утешил я его. – Вы же не собирались устроить промышленную революцию в отдельном авиаотряде всего за пару дней. Продолжим считать, пробовать, а там... Мне еще один самолет обещали отдельно от нашей разведки, так его и приспособим именно для испытательных полетов.

В голове крутилась какая-то важная мысль. Что-то еще критичное я упустил, не учел, но... Поймать ее так и не получилось. А тут Марков напомнил о пулемете, который в отличие от всего остального мы могли испытать прямо сейчас, и все сомнения были разом забыты.

– Сначала обычный вылет, – напомнил я.

– Но, может... – три щенячьих взгляда уставились на меня.

– Не может, – самому очень хочется, но... – Вы представьте, нам же, чтобы пулемет поставить нормально, нужно будет оценить, как он влияет на управляемость самолета. А как это сделать, если не знать, как тот летает без него?

– Только быстро тогда, – взял с меня слово Мамаев.

Да я и сам не собирался задерживаться. Завели самолет, прогрели... Сразу стал заметен очевидный плюс: у «МИКа» мотор в кожухе, так что плевки маслом на этот раз до меня не долетали. Взлет. Мышцы на руках напряглись, ловя равновесие. Если бы до этого не летал на «Фоккере» и «Моране-Пуле», можно было бы и понервничать. Все-таки самолет с одним крылом гораздо неустойчивее: другой центр тяжести, а еще на взлете ему как будто еле-еле хватает подъемной силы.