Дом воеводы Гаврилова Посада принадлежал майору Веремееву, получившему временную должность после гибели Молчанова, и неплохо показавшему себя на ней. Верно говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Приземистый каменный дом на два этажа, служивший одновременно штабом и жильём. Формально в городе имелся и княжеский дворец — белокаменная громадина с башнями и куполами храмов, но до его расчистки ещё никто даже близко не добрался: внутри громоздились обломки перекрытий, битый камень и трёхсотлетняя пыль, а в подвалах до сих пор фонило остаточной некроэнергией. Так что дом Веремеева оставался единственным местом в Бастионе, куда можно было привести гостя, не извиняясь за обстановку, хотя слово «роскошь» к нему прилипало разве что на фоне окружающих бараков и недостроев.

Каменные административные здания вокруг центральной площади ещё латали: где-то вставляли свежие рамы, где-то перекрывали крыши досками. Гаврилов Посад оставался промышленным нутром моих владений, а не парадной витриной — подземные цеха, портальная станция, казармы, складские навесы вдоль улиц, замаскированные вентиляционные шахты, и постоянный муравьиный поток караванов со стройматериалами, которым до усадеб и мраморных лестниц было примерно как от Владимира до Луны.

Воевода моё напутствие воспринял правильно и расстарался. В кабинете на втором этаже обнаружился стол, укрытый белой скатертью, чайный сервиз с голубой каймой и ваза с полевыми цветами. Вазу явно притащила жена воеводы, потому что самому Веремееву скорее пришло бы в голову водрузить на стол бутылку коньяка и три гранёных стакана. Два стула с прямыми спинками, графин с водой, а на краю столешницы белела стопка чистой бумаги. За окнами достраивали корпус литейного двора, и сквозь стекло пробивался неровный перестук кувалд, то замирая, то учащаясь.

Княгиня Потёмкина прибыла минута в минуту.

Федот сунул голову в дверь, доложив: охрана княгини осталась у крыльца. Для вдовы правящего князя — жидковато. Она либо доверяла мне, либо людей у неё было в обрез, а скорее всего разом и то, и другое.

Когда дверь кабинета отворилась, я поднялся навстречу. Первым, что бросилось в глаза, были руки — тонкие запястья, ни одного кольца. Потом лицо: пепельные волосы затянуты в узел на затылке, бледная кожа обтягивает скулы, морщины вокруг рта мелкие и чёткие, как резьба по кости. Ростом Мария Романовна доставала мне до подбородка, изящное тёмно-синее платье без драгоценных камней и без вышивки. По тому, как вдова пересекла кабинет, было ясно, что эта женщина привыкла к помещениям посолиднее. Она двигалась с экономной уверенностью, не оглядываясь.

— Благодарю за то, что нашли время, Ваша Светлость, — Мария Романовна остановилась у стола.

В голосе ни дрожи, ни давления. На лице ни тени того, чего я ожидал: упрёков, торга, слёз. Я отодвинул для неё стул и, дождавшись, пока княгиня сядет, занял место напротив. Княгиня кивком обозначила благодарность, сложила руки на коленях, и серые глаза упёрлись мне в переносицу.

— Я не стану отнимать у вас много времени, Прохор Игнатьевич, — продолжила она и, расстегнув небольшую дорожную сумку, извлекла кожаную папку. — Здесь полный список людей, которые за последний месяц пришли ко мне с предложениями, направленными против вас.

Я не притронулся к папке, продолжая глядеть на собеседницу.

— Имена, — Мария Романовна кончиками пальцев подвинула папку ко мне. — Роли каждого. Кто к кому приходил, что говорил, что обещал. Всякий, кто явился от некоего боярина Шубина или по собственному почину, фактически вписал себя в этот перечень сам.

Откинувшись на спинку стула, я скрестил руки на груди.

— Поясните.

Мария Романовна сложила руки на колене перед собой, переплетя пальцы.

— Боярин Шубин явился ко мне в Смоленск с просьбой стать знаменем его «движения», — княгиня выговорила это слово так, будто брезгливо брала его двумя пальцами за самый край. — Смешной, мелкий помещик, который возомнил себя предводителем, потому что выгнал учителя из школы и собрал три десятка хмельных дворян в трактире. Сам по себе он ничтожество, и вы это понимаете не хуже меня.

Я кивнул. Шубин занимал мои мысли примерно так же, как блоха на дворовой собаке: раздражает, однако угрозы не представляет.

— Я его выслушала, — продолжила вдова. — Задавала вопросы. Дала понять, что сочувствую, и это запустило процесс. Шубин вернулся к своим и разнёс по округе весть, будто вдова Потёмкина «принимает» и «сочувствует». Мелкие помещики, отставные офицеры, обиженные чиновники потянулись к нему сами, как мошкара на пламя свечи. Я дала кое-какие деньги, оказала знаки внимания. Этого хватило.

За окном ударили по наковальне. Княгиня выждала, пока звон не угаснет.