***

Воротник рубашки не желал застёгиваться. Пуговица выскальзывала, и я чуть не оторвал её к чертям собачьим, прежде чем кое-как впихнул в петлю. Самочувствие было в норме, зато магические каналы после отката, даже смягчённого Фимбулвинтером, горели, будто их продрали проволочным ёршиком. Пожилой детройтский целитель с седыми бакенбардами и поджатыми губами, загородил дверь и принялся бубнить про три дня наблюдения, про капельницу и про ответственность перед Гиппократом, а я слушал его секунд пятнадцать, после чего сообщил, что пока он тут мне капельницу выписывает, из-под носа его Бастиона утащили бесценный кристалл, и что мой организм как-нибудь перебьётся без его присмотра. Целитель поглядел на меня, на подписанный мною бланк, на меня опять, и молча отступил. Ишикава со своей командой уже отбыла в Сан-Франциско: портал ожил сразу после гибели Хлада, так что спорить с князем Платоновым в этом госпитале было решительно некому.

Василиса позвонила Федоту, и тот прислал автомобиль с парой охранников. За рулём устроился гвардеец Евсей, сияющий при виде здорового меня, как фонарь. Княжна села рядом со мной на заднее сиденье, и на каждом повороте я замечал, как она едва уловимо морщится: перевязанный бок давал о себе знать.

— Тебе самой бы в госпиталь, — заметил я.

— Мне самой бы поесть, — отрезала Голицына. — Неделю на больничном бульоне. Если увижу ещё одну тарелку этой мутной водицы, брошу всё и улечу в Москву.

Усмехнувшись, я подумал, что за три года Василиса довела ворчание до чистого искусства: ни одного лишнего слова, зато каждое попадает в цель.

Машина катилась по разбитым улицам, а я перебирал в голове, кто мог наложить руку на кристалл. Готов поспорить, Детройт после победы представлял собой великолепный хаос: ожившие порталы, сотни раненых, тысячи беженцев, потерявших дома, потоки возвращающихся жителей, ликование и разруха, намешанные в кучу. Шустрому вору с нужными навыками лучших условий не придумаешь. Оставался вопрос: кому это под силу и ради чего.

Очевидных кандидатов я насчитал четверых. Арбитры стояли первыми в списке. Де Монтескьё и Висконти уже открыто облизывались на Реликт, а каждый Арбитр, как бы формально он ни подчинялся баронессе Герсдорф, имел настоящего хозяина на другом конце портала. Негласный приказ от главы собственного Бастиона мог получить любой из них.

Следом шла Мари-Луиз Текумсе-Дюваль. На словах Хранительница могла провести расследование, а на деле одобрить «пропажу». Детройт только что пережил осаду, заводской квартал лежал в руинах, и кристалл Колоссального ранга в руках Хранительницы означал бы и восстановление инфраструктуры, и козырь в переговорах, и гарантию того, что условный Меровинг впредь не протянет лапы к Бастиону. Мотив железобетонный, и именно потому я не торопился с выводами: слишком очевидные мотивы вызывали у меня зуд.

Третьим напрашивался сам герцог Хильдеберт Меровинг, парижский правитель, который и раньше положил глаз на Детройт, а на фоне осады отказался помогать, выжидая, когда город ослабнет достаточно, чтобы подобрать обломки. Агентурная сеть де Понтиака разгромлена, сам маркиз мёртв, но у Меровинга хватает средств и людей, чтобы забросить свежего агента в город, обезумевший от радости. Праздник победы — лучшее прикрытие для вора.

И наконец, кукловод. Неуловимая тень, протянувшая щупальца в Детройт задолго до осады. Он подмял под себя де Понтиака, наладил поставку чертежей дронов на сторону, имел в распоряжении менталиста исключительного уровня и масштабные ресурсы. Кража редчайшего кристалла — ровно то, чего от него стоило ждать.

Автомобиль остановился у резиденции Хранительницы. Северное крыло здания лишилось части кровли, но стены устояли, и над входом висел флаг с символом Совета Двух Огней, потрёпанный ветром, с обгоревшим краем. Четверо бойцов в форме стояли у крыльца, и один при виде меня вытянулся в струнку.

Мари-Луиз приняла меня в рабочем кабинете, том самом, где мы обсуждали план обороны. Теперь кабинет выглядел иначе: стол завален бумагами, у стены валялся перевёрнутый стул, в воздухе висел дух остывшего кофе и типографской краски. Хранительница горбилась над документами, и на лице её, утомлённом до прозрачности, мелькнуло искреннее удивление, когда я переступил порог.

— Князь Платонов, — она поднялась, и тёмно-карие глаза с янтарным ободком потеплели. — Рада видеть вас в добром здравии. Мой лекарь уверял, что вы проведёте в госпитале ещё минимум три дня. Следовало догадаться, что он ошибётся.

— Ваш лекарь не учёл, что мне свойственно дурно выполнять предписания, — ответил я, символически целуя протянутую ладонь.

Обойдя стол, Мари-Луиз жестом предложила мне кресло.