И ради чего все? Ради этого момента, в котором я без денег и имени еду в никуда? С очень туманными перспективами, рассчитывая только на удачу?

Сомнительное жизненное достижение.

Как так вышло, что я еду с чужим мужчиной, практически прижавшись к нему спиной? Но от Бьерна пахнет дымом, лесом, кожей, как-то очень по-мужски жестко, и при этом я ощущаю защиту и спокойствие больше, чем с мужем. Не было никогда с Францем такого чувства.

Несмотря на то что после нескольких часов путешествия лишь с несколькими короткими остановками у меня болят все мышцы, добраться до места я хочу по другой причине. Я не могу заставить себя доверять этому наемнику.

Да, он меня спас. Да, помог. Но… Я же вижу, что у него секретов на две моих жизни хватит. Францу я тоже верила, и чем это закончилось? К тому же скоро наши пути разойдутся, и можно будет не мучить себя.

– Здесь надо свернуть, – говорю я, указывая направление к нужному нам дому.

Сумерки уже сгущаются все сильнее, а по земле начинает ползти туман. Воздух становится прохладнее, пахнет хвоей и влажной землей.

Вскоре перед нами появляется неказистый одноэтажный домик из потемневших от времени бревен и с крышей, покрытой мхом. На аккуратно прибранном дворе, огороженном низким плетеным забором колодец-журавль и пристроенная конюшня, из которой доносится фырканье лошади.

Я нервно сжимаю пальцы на гриве Грома, он неодобрительно качает головой и до меня доносится: “Не так сильно, хозяйка!” А, может, опять чудится?

С Мартином, конюхом моего отца, я дружила с самого детства. Точнее, с моего попадания в этот мир. Благодаря ему я научилась ездить на лошади, ухаживать за ней, он покрывал некоторые мои чудные выходки и порой давал больше человеческого тепла, чем даже родители.

И именно он не отказался от меня, когда я, ведомая глупым девичьим сердцем, сбежала из дома. Мы все эти годы переписывались с Мартином – и пока были живы родители, и после их смерти.

Нам даже не мешало то, что он был неграмотным – под его диктовку мне писала местная знахарка. Они же и читала ему мои письма, иногда по нескольку раз одно и то же.

Теперь я испытываю смесь стыда и надежды. Как он отнесется к моей истории? Скажет “сама виновата”? Да я это и так знаю. Прогонит? Свои ошибки всегда трудно признавать – а перед другими особенно.

Мартин выходит нам навстречу с фонарем и прищуривается рассматривая. Несколько долгих мгновений проходит до того момента, как его глаза расширяются в узнавании:

– Элиз, деточка… Да ты ли это? Давайте скорее, заходите! – конюх открывает створку ворот и запускает нас во двор.

Он постарел. Нет, в нем все еще чувствовалась жизненная сила, которая и восхищала меня всегда. Но волосы заметно тронула седина, а тело утратило привычную мощь.

Бьерн помогает мне спуститься, и я тут же оказываюсь в крепких руках Мартина.

– Уж не надеялся встретиться, деточка моя, – говорит конюх и быстро отстраняется.

Я чувствую его неловкость – все же я, хоть и отреченная, но дочка его господина, а он так по-простому. Но сейчас эта простая человеческая радость – как раз то, что мне нужно. Поэтому я сама снова обнимаю его, едва сдерживая слезы.

– Бьерн, – коротко представляется наемник, спустившись с Грома и удерживая его под уздцы.

– Дядька Мартин, – отвечает кивком конюх, оценивающе осматривая моего спутника, но не задавая лишних вопросов. – Коня можно расседлать там.

Бьерн не спорит, только бросая на меня понимающий взгляд: “Не буду мешать”.

Мартин ведет меня в дом, начиная явно непривычную ему суету по хозяйству – привык жить один, гостей наверняка редко принимает. Пока он накрывает на стол, я перевязываю рану на руке и коротко пересказываю все те события, благодаря которым я оказалась тут, не останавливаясь лишний раз на своих чувствах.

Он качает головой, отзываясь крепкими словами о Франце, а потом выносит вердикт: “Вы остаетесь на ночь тут”.

Мне Мартин стелет на лавке, покрытой выделанной овчиной, где, похоже, всегда спит, а сам уходит на сеновал к Бьерну, который тоже решил в ночь никуда не ехать.

Перед сном я выхожу на крыльцо. Ночь тихая, черная-черная, усыпанная бриллиантами звезд. Из конюшни доносится ровное дыхание Грома и тихий, размеренный скрежет – это Бьерн точит свой кинжал. Звук этот, странным образом, не пугает, а успокаивает.

– Не спится? – Мартин садится на ступеньку рядом со мной.

– Нет, дядька, – отвечаю я, как в детстве. – То ли усталость слишком сильная, то ли мыслей слишком много.

– И то и другое, деточка, – кивает он. – С такими-то жизненными переворотами. Уже придумала, что делать будешь?

Я неопределенно пожимаю плечами.

– Пока поеду в Красмор, – говорю я. – Не могу я оставить все так, как есть. Франц…

– Козел рогатый, – заканчивает за меня конюх. – Проучить его хочешь?

– Хотеть-то хочу, дядька, – вздыхаю я, запрокидывая голову и вглядываясь в далекие звезды. – Не уверена, что получится.