Его выпустили в назначенный день — без помпы, без публичности, без единого слова для прессы. Втайне.

Ему должно было быть пятьдесят пять лет.

* * *

Где-то там тень, и, словно пёс, я шёл за своей тенью сквозь тьму. Сигнал Дагга был слаб, рассеян, возможно, уже повреждён. Кинси подгоняла меня, кричала на меня; иногда просто замолкала, хмурилась, позволяя мне настроиться. На улицах, конечно, толпился народ, дети гуляли допоздна из-за праздника — и это мешало; шум, вся эта безумная радость вставала на пути, будто лишь я один стоял между ними и наступлением ночи, шумными детьми, падением любви.

Преследование…

Я направил машину на пустырь, парковку за фабрикой. Я уже собрался выйти, но Кинси крепко держала меня. Сзади были другие машины с вооружёнными полицейскими, и они обыскали территорию. У них ушло минут пятнадцать, но я уже знал: след ещё витал здесь, но самой сути уже не было. Тень от тени, которая растворялась, как извращённое желание. Чтобы вырасти в другом месте.

— Ты знаешь, что это за место? — спросила Кинси. — Это то самое место, где он совершил первое преступление. Брейкхарт. Здесь всё началось.

Я смотрел в окно на чёткий силуэт фабрики, пока полицейская в ярости била по спинке сиденья:

— Да этот ублюдок устроил себе чёртов тур.

Следующий час мы потратили на объезд всех семи мест убийств. Каждое доступное полицейское подразделение было наготове. Тела не нашли, что было утешением; и никаких следов Брейкхарта, что утешением не было. На четырёх местах я уловил слабые сигналы, едва заметные дрожащие намёки, почти исчезнувшие, будто Дагг отчаянно звал меня угасающим голосом.

Где-то…

Когда обыскали последнее место, Кинси вытащила меня из машины. Она швырнула меня к стене и наставила пистолет.

— Это твой последний шанс, Картер, — прошептала она прямо в лицо. — Где он, чёрт возьми?

Я мог только медленно качать головой.

На меня давило это чувство холода.

* * *

Было уже за одиннадцать, когда мы добрались до полицейского участка. По пути мы заехали в убогую квартирку Брейкхарта. Там уже дежурили полицейские, будто охраняя ветхую груду оборудования на столе. Именно отсюда убийца совершил вторжение в тёмное цифровое сердце Монастыря. Я был так близко к гнезду носителя, и всё ещё не чувствовал ничего, будто Дагга здесь вовсе не было. Чувство потери накрыло меня тяжёлой тучей: безнадёжность, провал, гнев от того, что не смог, страх. Страх за детей.

В участке полицейские слонялись без дела, пили густой чёрный кофе в ожидании вызова, надеясь, что его не последует. Вызов, который будет означать, что худшее случилось. А большие часы на стене неумолимо ползли к полуночи, жертвы тысяч пристальных взглядов. Где-то болтались жалкие шарики и обвисшая растяжка «С Новым годом!». Со мной никто не заговаривал, на меня даже не смотрели. Если бы только часы могли быстрее доползти до двенадцати, может, тогда убийца не нанесёт удар, следуя установленной схеме.

— Откуда вы знаете, что это он? — спросил я, обращаясь в пространство. Кинси возилась с кофейным автоматом.

— Что?

— Брейкхарт. Взлом мог совершить кто угодно.

— Он оставил свой знак, разве нет.

— Что, открытку?

— Ага. На всех экранах, с анимацией — оторванное сердце, которое вращается.

— Любой мог оставить такое сообщение. Это же было во всех газетах…

— Сообщение… хочешь знать, что там было?

Я кивнул.

— «С Новым годом, Дуглас». — Кинси холодно рассмеялась, и я её не виню.

— Это моё второе имя. Джон Дуглас Картер. Поэтому он выбрал меня? Из-за имени? Украл меня, я хочу сказать. Украл моё…

— Он пробовал с другими. Со всеми заключёнными по имени Дуглас. Не срослось. Они сопротивлялись.

— Ох.

Дагг всегда был слюнтяем-рабом. Любой хороший хозяин бы подошёл.

— Просто найдите этого Дугласа, — сказал я. — Найдите всех детей по имени Дуглас, их родителей, предупредите…

Кинси смотрела на меня с отвращением, качая головой.

— Но как он это сделает? — спросил я. — Брейкхарт. Убить кого-то сейчас. Как он может? Возможно, не может. Возможно…

— Это так утешительно, Картер. Правда.

— Нет, слушайте. Это же не его сексуальность, верно? Его убили, отключили. Это моя. Я никогда не хотел причинять боль людям, тем более детям. Никогда. Он просто тело, оболочка. Желание не в нём, оно в тени.

— Тени?

— Сексуальности, гноме. — Я уже вскочил, возбуждённый. — Дагг мазохист, не садист. Что Брейкхарт будет использовать? Возможно, ничего. Возможно, он вообще ничего не может сделать!

Кинси смяла бумажный стаканчик в комок.

— Ну, он на свободе. И он что-то ищет.