Но в том-то и дело, что на этом пути кроется беда. В прошлый раз, когда я его выпускал, Дагг немного оторвался, несмотря на все обещания. Я боялся, что он натворит дел, испортит всё для нас обоих. Пусть на этот раз поспит.

Я отряхиваюсь от этого чувства, поворачиваюсь; тень поворачивается со мной, а затем исчезает.

Растворяется.

Когда я попадаю в клуб, все, конечно, уже пьяны вдвое и дики наполовину, хотя до всемирного поцелуя в полночь ещё пять часов. Я уже привык быть одиночкой, научился кайфовать от чужого кайфа, но лихорадка обратного отсчёта застала меня врасплох и вымотала. Безумие шло по сходной цене, танцующие кружили друг вокруг друга, мужчины и женщины, словно звери. Я чувствовал секс в воздухе на вкус, как слепая собака чувствует восход луны. Но прикоснуться к нему у меня не выходило. Я танцевал, пил, даже поговорил с парой девушек, пытаясь забыть тот случай в ванной. А потом за мной пришли полицейские, прочесав толпу.

Спустя десять минут меня уже везли в сторону Олд Траффорда, где стоит «Монастырь» — уличное название тюремного корабля для секс-преступников. По мокрым улицам плясали люди, от чего я лишь сильнее стискивал зубы. Старший офицер, женщина по имени Кинси, просто сказала мне, что моя тень сбежала. После чего замолчала, оставив меня наедине со страхом, ведь Дагг был обычно мирным маленьким извращенцем, и никто, насколько я знал, ещё никогда не сбегал из «Монастыря».

Мои вопросы Кинси не встречали ответа, вплоть до той минуты, когда тюрьма показалась впереди. Я хотел знать, как Даггу это удалось.

— Ты дал этому имя? — вот всё, что она сказала, и от тона её голоса мне стало мучительно стыдно, потому что я-то знаю — нормальные просто не поймут.

Корабль-«Монастырь» выплывал из темноты по ту сторону реки, все его огни расплывались в ливне, вой сирен. Эта громадная плавучая глыба, полная зарешечённой жизни. И когда мы проезжали по мосту на другой берег…

На другой берег…

Раньше, пересекая этот мост в более счастливые времена, я всегда ощущал смысл этих слов и радовался ему. Теперь же я страшился этого перехода. Я снова пристал к полицейской с расспросами.

— Хотя бы скажите, когда он сбежал, — попросил я.

— Разве время так важно? — ответила Кинси. — Ты что-то почувствовал?

Я кивнул.

Тогда она назвала время побега, и это, конечно, было 6:35 вечера, как раз когда я намазывал гель на волосы, и это чувство обожгло меня.

Странная штука, но ты всегда знаешь, когда темнота чувствует себя одинокой. Вот я, к примеру, могу быть в командировке в Лондоне — не важно, я всё равно чувствую. В переговорных и офисах, в поездах или такси, где бы я ни был; когда Даггу хочется трахнуться, это как-то до меня доходит. Не то чтобы у меня вдруг вставал или что-то столь же грубое, потому что это невозможно без присутствия Дагга; скорее, чувство, что в тебе нуждаются, глубоко внутри, как я и сказал, в черепе. Дрожь, мурашки, как угодно.

— Но как? — спросил я. — То есть, это же невозможно, правда?

Кинси отвернулась, когда машина свернула в доки, где взволнованный охранник проверил наши удостоверения. На стене рядом с ним кто-то коряво написал баллончиком: «ГНОМЫ, ВАЛИТЕ ДОМОЙ». У ворот толпилась кучка просителей, жалких и промокших насквозь. Тюрьма, видимо, отменила все свидания, потому что эта несчастная толпа кричала охранникам, чтобы те пустили их внутрь.

Без шансов.

Но нас пропустили без проблем, и, когда машина остановилась, на меня уже накатывало чувство вины: вот если бы я тогда выпустил Дагга. Если бы… Ему полагалось пять выходных в год, а я использовал только четыре. Он имел право ещё на один, и, с приближением конца года, он, должно быть, страшно отчаялся.

Но сбежать? Как он мог? Во все предыдущие дни отлучек он вёл себя образцово, соблюдал правила, ну, кроме последнего раза, но это была лишь мелкая перверсия, ничего серьёзного. Ещё несколько месяцев — и его должны были выпустить насовсем, и я знаю, как он ждал этой свободы. Поверьте, я знаю.

Что же могло свести его с ума?

* * *

В 1999 году меня классифицировали как сексуального извращенца класса «Е» — самой слабой категории, не представляющей угрозы при должном контроле. Что ж, вот вам и ответ, потому что однажды я позволил той штуке внутри выйти из-под контроля. Инцидент был несерьёзным, никто не пострадал, по крайней мере, кроме меня самого, а за это я и так уже заплатил. Но акт был зафиксирован каким-то профессиональным вуайеристом, и в следующий миг меня уже тащили перед судьёй, который постановил удалить боль, гнездящуюся во мне.

Цифровая кастрация. Либо это, либо тюрьма, в которой я, с моими-то желаниями, вряд ли бы выжил.

Разлука длилась четыре года.

Сначала, сразу после операции, кажется, что ты никогда не смиришься с одиночеством, потому что тень твоего желания преследует тебя, как фантомный зуд. Потом, медленно, ты с этим свыкаешься, даже начинаешь в каком-то смысле наслаждаться свободой. Жизнь становится проще, когда в тебе больше не шевелится этот змей-искуситель.