— Успокойтесь, мистер Картер, — сказал начальник. — И вы тоже, детектив-сержант. Мистер Картер невиновен. Тюрьма, то есть я лично, принимаю на себя полную ответственность. Будет проведено расследование.

Глаза начальника были наполнены тенью его собственного изготовления, тенью неминуемой потери, когда он повернулся ко мне.

— Пожалуйста, скажите, что происходит, — попросил я. — Что случилось?

— Сегодня вечером произошло нарушение нашей системы безопасности. Серьёзное нарушение. Наш главный компьютер был взломан. Вы понимаете, о чём я?

— Дагг…

— Дагг?

— Так он называет свою сексуальность, — пояснила Кинси начальнику. — Мило, правда?

— Понятно. Да. Значит, вашу сексуальность похитили.

Я чуть не рассмеялся, сам не знаю почему.

— Система безопасности?

— О, самая лучшая. Но… Что ж. Вы слышали о Брейкхарте?

— О Томасе Брейкхарте? Конечно. Он же в тюрьме.

— К сожалению, нет. Его выпустили полгода назад.

— Выпустили? Но…

— Его срок сократили. Часть сделки, скажем так. За добровольное участие.

Кинси ударила кулаком в стену.

Начальник проигнорировал её.

— Итак, вы понимаете…

— С Даггом внутри? — спросил я, не веря. — На свободе?

Он кивнул.

— Нам нужна ваша помощь, мистер Картер. Только вы можете его найти. Вы, наверное, помните методы Брейкхарта. Он нанесёт удар до полуночи. У нас… — Он взглянул на часы, и рука его дрожала. — У нас меньше трёх часов.

Внезапно в комнате появился пятый. Та тень там, мелькнувшая, или же игра отражений корабля на тёмной воде, когда кто-то коснулся моего затылка. Кинси или тот второй полицейский…

Я обернулся. Они стояли поодаль.

— Мистер Картер?

Кто это сказал? Начальник? Кинси?

— Картер! Вы в порядке?

Нет. Покалывание. Дрожь. Это происходило. Происходило снова.

Кажется, я что-то сказал. Должно быть, так. Наверное, сказал.

Я будто очнулся — снова в машине, теперь мы мчались по мосту обратно в Манчестер, волны внизу, волны внутри меня, тень где-то, где-то…

Сзади нас преследовали другие машины, мигалки вспыхивали в воющем тумане сирен, как запоздалые мысли. Кинси сидела сзади со мной, уговаривая быть сильным, держать связь открытой.

Держать…

— Просто найди этого ублюдка, — сказала она.

* * *

Двадцать пять лет назад — в декабре, в последний его день — на парковке бисквитной фабрики был найден задушенный и изнасилованный мальчик одиннадцати лет. К телу, точнее, прямо к плоти, была булавкой приколота поздравительная открытка, внутри которой было написано: «С Новым годом, Билли». Под текстом — грубый рисунок сердечка, пронзённого стрелой Амура ровно пополам.

Несмотря на тщательное расследование, арестовать никого не удалось.

Ровно через год, снова в последний день декабря, была найдена новая жертва, на этот раз девочка того же возраста. Тот же способ умерщвления, то же поздравление: «С Новым годом, Дафна». То же разбитое сердце.

И снова — ни следа убийцы.

В последующие пять лет конец года омрачали аналогичные убийства. В прессе вовсю строили догадки, эксперты гадали о терпении — если это вообще подходящее слово — этого странного убийцы; какой же холодный, целеустремлённый ум способен так долго ждать между утолениями злого желания?

Где-то там, тень…

Наконец убийца совершил ошибку, и Томас Брейкхарт, тихий, благонравный программист, был арестован. Он охотно сознался в семи убийствах, объяснив их тем, что его собственные родители были убиты 31 декабря, когда ему было всего девять лет. Это была правда, и их убийство так и осталось нераскрытым, но в разбитых душах присяжных это не зажгло никакого света. Брейкхарта приговорили к пожизненному заключению.

Через несколько лет начались первые эксперименты по цифровой кастрации — только над пожизненными заключёнными и без огласки. Шесть добровольцев погибли на ранней стадии; погибли безвестными. Брейкхарт стал первым успешным результатом: его повреждённая, извращённая сексуальность была отделена от тела и записана на диск. Эту информационную чуму затем анализировали в тщетных поисках предупредительных сигналов.

Когда правительство наконец обнародовало процесс, либеральная общественность, как обычно, возмутилась, но в большинстве своём народ кастрацию поддерживал: месть была удовлетворена, по крайней мере, отчасти. Если убийц нельзя казнить, пусть с ними случится хотя бы это — таково было всеобщее чувство. Кампания правых привела к оговорке, согласно которой все извращенцы класса «А» должны подвергаться умерщвлению сексуальности.

Умерщвлению. Выключению. Очистке.

Спустя три года после вынесения приговора сексуальность Томаса Брейкхарта была стёрта из памяти главного компьютера тюрьмы. Человек остался один, кастрированный, с пятнадцатью годами до обещанного освобождения — в награду за участие в эксперименте. Пятнадцать лет, которые он провёл тихо, изучая математику в тюремной библиотеке, никогда не доставляя охранникам хлопот и демонстрируя все признаки исцеления.