Что-то вроде того. Потому что со временем ты начинаешь воспринимать утраченную сексуальность как отдельное существо — ещё одну, более тёмную причину жить.

А потом, иногда, обычно в самую глухую ночь, зуд возвращается. Будучи классом «Е», я получал пять дней свободы — и это способ удовлетворить потребность. Но нужно тщательно её дозировать, убедиться, что это настоящая потребность, а не просто шёпот. И, конечно, держать её под контролем, когда она на воле, использовать только для обычных, скучных вещей, которые, как говорят, всё же лучше, чем ничего. Ну да, конечно, лучше.

Но ты живёшь с этим, понимаешь? Просто живёшь. И Дагг был хорош, я правда думал, что жизнь в изгнании его изменила.

Очистила.

Но теперь…

Может, правда то, что говорят: тюрьма только усугубляет.

* * *

Мы добрались до Монастыря на катере, и я промок до костей, всё ещё в своём костюме для вечеринки. Во время прошлых визитов корабль казался вполне цивилизованным местом, больше похожим на лабораторию, чем на тюрьму: охранники в хороших костюмах, с парфюмированным дыханием, повсюду тихая умиротворяющая музыка. Теперь же всё это было содрано, словно тонкая плёнка. Меня провели длинным коридором мимо старых тюремных дверей. Из-за них доносился ужасающий шум — будто от множества загнанных в клетку зверей. То, что я раньше принял за сигналы тревоги, в основном и было этим запертым, голодным рычанием.

На что похожа человеческая сексуальность, по крайней мере, самая мерзкая её разновидность, выпущенная из телесного заточения? Художественные изображения, основанные на «подлинных свидетельствах очевидцев», показывали либо бесформенный кусок плоти, будто вырванный из нутра, либо бледную, более призрачную версию самого грешника — нечто вроде фантома или призрака.

Одна известная фотография запечатлела отвратительного, уродливого монстра — маленького, сгорбленного, с застывшей злобной ухмылкой. Изображение было тёмным, плохого качества, такое, в котором можно разглядеть тысячу форм — всё, что пожелает увидеть твой разум в моменты смятения. Именно с этой фотографии пошло популярное название для сексуальных преступников. Игра на слове «феромоны» — Ферономы.

Пожалуй, там действительно смутно угадывалась приземистая, гномоподобная фигура, но я лично всегда представлял внутреннего жителя как непостоянную, преследующую тебя тень. Власти, со своей стороны, утверждают, что сексуальное знание — это всего лишь знание. Чистая информация; пакет цифровой биологии, запертый на жёстком диске компьютера. Если это так, то какие же странные твари издавали тот ужасный шум из всех камер?

Кинси и её напарник практически втолкнули меня в комнату передачи. Там был ещё один человек, постарше. Его лицо я запомнил со дня своего отделения. Начальник тюрьмы.

— Что ж, — начал он, — печальный это способ…

Где-то на задворках сознания я размышлял, что это за «способ» и куда он ведёт.

— …отмечать Новый год.

Ага. Я изо всех сил старался не рассыпаться. Там был стул. Я сел. Положил руки на стол. Чтобы они не тряслись. Попросил сигарету. Проигнорировали. Люди говорили надо мной. Вокруг меня. Стол был придвинут к стене. Передо мной, вмонтированный в стену, аппарат для передачи…

Сколько раз я сидел за этим же столом, терпеливо, возбуждённо ожидая, когда Дагга передадут обратно в моё тело. Почти не отдавая себе отчёта, я теперь поглаживал различные поблёскивающие переключатели и кнопки, почти заставляя экран компьютера пробудиться к новой жизни. Проснуться от этого сна и обнаружить, что Дагг всё ещё жив — в строках цифр и символов, составлявших собрание его присутствия.

Этому не суждено было случиться. Обычно, ступив на борт, я чувствовал, как его желание нарастает; чем ближе мы были, тем сильнее связь. Но теперь корабль казался совершенно пустым, лишённым того изощрённого напряжения. Моя тень ушла.

Кто-то говорил. Было упомянуто имя Брейкхарт, всколыхнув тёмное воспоминание, а затем другой голос:

— Бедный, бедный ребёнок…

— Ребёнок… — прошептал я, оборачиваясь.

И вот теперь, впервые, кажется, все трое — двое полицейских и начальник — обратили на меня серьёзное внимание. Кинси рассмеялась, а затем сделала странную, или не очень, вещь: она ударила меня. Это был сильный удар раскрытой ладонью, с достаточной силой, чтобы вернуть меня к реальности. Но самое странное, ужасная, смехотворная мысль, пронёсшаяся в голове: в иных обстоятельствах, раньше в моей жизни, когда Дагг был внутри, ничто на свете не возбудило бы меня больше, чем подобное обращение со стороны представителя власти. Полицейский, полицейская! Бьёт меня! Из-за таких практик я и создал себе жалкую жизнь и заплатил за неё.

— Любишь баловаться с детьми, а? — спросила Кинси. — Со мной хочешь побаловаться?

— Но… но Дагг… то есть… я… я никогда…

Я пытался нащупать чувство.

— Я никогда не был таким!