— Буду. — Изольда не позволила себе отвести взгляд. Проявить хоть унцию чувств. — Спокойной ночи, Селена.

Изольда забралась в слуховое окно, скользнула между холодными, пустыми простынями своей кровати, и когда наконец услышала, как дверь спальни Селены щёлкнула, закрываясь на день, она зарыдала.

Бастиан не знал, когда это случилось или как, но он был полностью, безвозвратно был влюблён в Изольду Рено.

Он осознал это в тот момент, когда она отстранилась от его прикосновения на банкете, и его сердце рухнуло куда-то в задницу. С тех пор он отчаянно пытался отрицать это внутри себя, говорить себе, что она не хотела его, и он не хотел её, и он просто вообразил тот взгляд, который она бросала на него.

Но затем, когда они сидели на крыше ратуши, она выпалила эти слова — Почему ты не прикасался ко мне с тех пор, как мы вернулись с территории волков? — и всё рухнуло обратно.

Он любил её. Он любил её.

Он любил её ясные голубые глаза, серебристый водопад её волос, её сверхъестественную грацию движений. Её настойчивость, её ум, её удивительную нежность. Её вкус, её запах, её присутствие.

Более того, он любил её за то, что она никогда не лишала его выбора. Она понимала его боль, и даже до того, как он рассказал ей, что Ансельм сделал с ним, она никогда ни к чему его не принуждала. То, как она отказалась питаться от него, пока он не дал явного разрешения — даже когда голод заставлял её дрожать и она задыхалась от искушения его вены — ясно давало понять, что она никогда этого не сделает.

С Изольдой не было никаких условий, которым он должен был соответствовать. Для неё он был хищником, волком, опасностью для неё в полном смысле этого слова, но это не отпугнуло её. Она принимала его таким, какой он есть, и не ожидала, что он станет кем-то другим. Не как Ансельм, который не смог принять выбор Бастиана остаться человеком, или Эверетт, который не видел в Бастиане семью, пока тот не стал волком.

Теперь Бастиан узнавал этот взгляд в её глазах — взгляд, который никто, кроме его матери, никогда ему не дарил.

Это была защита, и нежность, и надежда, все вместе. Он был ясным, и чистым, и влажным. Хотя прошло двадцать два года с тех пор, как он в последний раз испытывал это, и смутно помнил, он думал — надеялся, — что этот взгляд был любовью.

Чистой, безусловной любовью.

Это было то, что он чувствовал к Изольде, теперь он знал. После прошлой ночи он мог только молиться, чтобы он был прав. Чтобы она чувствовала то же самое в ответ.

Несмотря на то, что он знал, что Изольда права, что для людей было совершенно, абсолютно глупо праздновать Ночь Кровавой Луны, когда волк всё ещё на свободе, Бастиан отчаянно ждал начала фестиваля. Он отчаянно хотел увидеть её снова.

Он провёл весь день, пытаясь наверстать шквал заказов, которые получил после полнолуния — все ножи и мечи, заказанные напуганными жителями деревни. Но как бы он ни старался, он не мог сосредоточиться ни на одном из клинков, которые пытался сделать. Вместо этого он в итоге работал над кинжалами, которые проектировал для Изольды, которые он перерисовывал около дюжины раз — и всё ещё не был удовлетворён результатом. Затем, когда поздний день начал клониться к вечеру, к своему стыду провёл много времени, выбирая, какую рубашку надеть, только чтобы остановиться на первой же чёрной, которую надел.

Её запах, который держался на нём после тех украденных мгновений на крыше, а затем на её крыльце, делал его нетерпеливым. Он не мог дождаться, чтобы зарыться носом в её волосы и прижаться ртом к её рту. Он хотел её прохладные руки на своей коже и эти мерцающие голубые глаза, пойманные в его.

Поэтому он изо всех сил пытался сосредоточиться и переживал из-за своей одежды, а теперь стоял на городской площади, когда еще не стемнело, сходя с ума от предвкушения, наблюдая, как первые участники фестиваля выходят на улицы.

Как и в Ночь Огня, люди развели костры на каждом углу, чтобы жарить мясо. Двери таверны были распахнуты настежь, несмотря на холод, из них валивались ароматы свежего эля и глинтвейна. Пара скрипачей настраивалась на площади вместе с мужчиной с панайской флейтой и двумя девушками с большими барабанами.

Всё, куда бы ни посмотрел Бастиан, было красным: багровые ленты свисали между зданиями, красные восковые свечи гроздьями стояли вдоль улиц, гирлянды из алых зимних ягод свисали над дверными проёмами. Даже платья и туники жителей были красными, и по мере того, как ночь становилась темнее, а на празднество прибывало всё больше людей, начало казаться, будто улицы текут кровью.

Через час после того, как ночь наступила по-настоящему, Изольды всё ещё не было. В следующий час Бастиан отказал полудюжине деревенских девушек, умолявших его потанцевать, каждый раз с бо́льшим раздражением, чем в предыдущий. К тому времени, как луна появилась над деревьями, он отчаянно нуждался в эле.