Он качает головой, моргая, вглядываясь в темноту.

— Эти цветы… Они появились из ниоткуда. Это было…

— Если ты скажешь «идеально, как на картине», я застрелю тебя из твоего же пистолета, — огрызаюсь я.

Его лицо становится серьезным.

— Я что-то пропустил?

Я хватаю его за воротник и притягиваю к себе, наслаждаясь его теплом, его запахом. Он удерживает меня своим взглядом, сладким и греховным, словно хочет позаботиться обо мне, словно хочет растерзать меня. Его зрачки всё еще немного расширены, немного слишком темные.

— Блядь, — шиплю я. Только не он. Оставьте его в покое. Почему не я вместо него?

— Что не так, Джонс? — спрашивает он, заправляя прядь моих волос за ухо. Он наклоняется, целуя меня в ухо. — Такая красивая.

— Бен, — говорю я, цедя слова сквозь зубы, стараясь оставаться спокойной, здравомыслящей, дееспособной. — Сделай одолжение, принеси мне немного воды? А я проверю Джулиана.

— Хорошо, — говорит Бен, моргая, и мне кажется, что его зрачки начинают сужаться.

Слава богу.

Он поворачивается, чтобы уйти.

— Не покидай лагерь, — добавляю я, ненавидя то, каким жалким и испуганным звучит мой голос. — Пожалуйста.

Он бросает на меня взгляд через плечо.

— Не волнуйся.

Я не хочу, чтобы он уходил, но мне нужно поговорить с Джулианом. Мне нужно узнать, что они знают о моей долбаной матери.

— Только поторопись.

Бен вскидывает руку в знак согласия и растворяется в ночи.

Палатка Джулиана пуста.

Я стою там какое-то время, надеясь, что они появятся передо мной. Надеясь, что я ошиблась, зашла не в ту палатку. Но я не ошиблась. А Джулиан исчез.

И тут я вижу её: его рация, брошенная на полу.

— Проклятье, Джулс. — Я наклоняюсь, чтобы поднять её, но что-то не так. Это не рация Джулиана. Это рация моей матери. Но как…

Мысль обрывается и растворяется в пустоте. Я верчу рацию в руке, и что-то привлекает мое внимание. Что-то, чего я не замечала до того, как забросила эту штуку под кровать. На боку рации, прямо на шве, в пластике вырезан треугольный паз. Сгорая от любопытства, я просовываю ноготь в шов. Возникает легкое сопротивление, а затем задняя половина рации поддается, отделяясь от остальной части устройства.

Я держу обе половинки на ладонях, их внутренности обращены ко мне: провода и батарейный блок, технологические кишки. Это моя мама сделала этот паз? Что я ищу?

И тут я вижу это — что-то на внутренней стороне задней панели рации. Что-то, чего, я почти уверена, там быть не должно. Я бросаю вторую половину рации; она с глухим стуком падает на брезентовый пол. Оторванный кусок армированного скотча удерживает два предмета на задней панели. Один — ярко-розовый и прямоугольный, кричащий в ночи. Другой — металлическая полусфера с бледным, пульсирующим светом в центре. Я отклеиваю скотч, беря предметы пальцами.

Я сразу понимаю, что это за полусфера. Одна её сторона липкая, предназначенная для крепления к любой поверхности, но она пробыла здесь тридцать два года. Клей ослаб. Если бы её не примотали к рации скотчем, она бы уже давно отвалилась. Не могу поверить, что она всё еще работает спустя столько времени, что часы Бена засекли её. Это маячок-локатор.

Во рту мгновенно пересыхает.

Я деликатно поднимаю двумя пальцами другой предмет, розовый прямоугольник. Это мини-кассета.

Мое сердце начинает биться чаще.

Это была кассета моей матери. Она оставила её с намерением, чтобы её нашли.

Для кого? Для меня?

— Джулиан? — произношу я дрожащим голосом. Что, это они её сюда положили? Как будто они прячутся под кроватью, готовые выпрыгнуть и заявить, что я участвую в шоу розыгрышей?

Я сажусь на койку, ломая голову. Мне нужен планшет, но он есть только у Бена. А он… подождите. Мои часы.

Я почти не дышу, вставляя кассету в крошечный отсек на моих часах. Экран мерцает и гаснет. Затем начинает воспроизводиться видео. И я сразу узнаю это место. Это лес. Звука нет; только зернистые, темные кадры извивающейся фигуры. Видео слишком мелкое, чтобы разобрать, кто это, но я знаю её.

Это Эндрюс.

И она опутана лозами, объята ими с головы до ног, подвешена в воздухе между деревьями, словно выставлена напоказ. Распята, боготворима, уничтожена. Лозы бурлят вокруг неё, и она содрогается. Агония? Экстаз?

Видео становится размытым, словно тот, кто снимает, быстро движется. А затем внезапно становится намного ближе. Я вижу её лицо, даже на некачественном видео на крошечном экране. Её глаза закрыты, голова запрокинута, рот широко открыт в чем-то, похожем на оргазмическое удовольствие.

Одинокий белый цветок распускается из её рта.

Видео снова дергается, затем обрывается.

Несколько секунд статической темноты, а затем начинается другая запись. На этот раз это водопад. Белый поток воды похож на соль или снег.

Видео обрывается.

Вот и всё.