– Ещё один день по такому зною, ваше превосходительство, мы, конечно, сможем столько пробежать, – подал голос командир первого батальона. – А вот потом уж не знаю как. Нам ведь, как я понимаю, с ходу в бой вступать придётся?

Егоров внимательно посмотрел на Скобелева.

– Именно так, Александр Семёнович. С ходу. В этом и расчет: свалиться на голову гарнизону раньше, чем он успеет ворота запереть, всех на стены поднять и пушки навести. Ну и плюс к этому – отрезать путь подхода возможным подкреплениям от генерала Моро.

– Тяжело, ваше превосходительство, – подполковник с сомнением покачал головой. – Егеря, конечно, сдюжат, но к исходу четвертых суток они на ногах стоять еле будут. После такого марша штыки в руках от усталости дрожать станут, прицел собьется. Очень большая скорость для такой жары.

Егоров тяжело посмотрел на Скобелева.

– Весь расчет в том, Александр Семёнович, что нам нужно не просто дойти, а свалиться французам на голову, ворваться вовнутрь крепости, пока они ворота запереть не успели. Если мы дадим вражескому гарнизону лишние сутки и до него весть долетит быстрее наших походных колонн… – Егоров на мгновение замолчал, вглядываясь в колеблющееся пламя факела. – Тогда нас встретят не растерянные сонные караулы, а заваленные хламом проезды и заряженные картечью пушки на бастионах. И каменные мешки улиц Турина станут для нас братской могилой. Будьте уверены, француз за сутки успеет не только батареи развернуть, но и ополчение на стены согнать. Ну и о подкреплении от Моро опять же не забывайте. Ему меньше суток нужно, чтобы подойти.

Алексей снова склонился над картой, пристально вглядываясь в пересечения дорог, обозначенные тонкими чернильными линиями. В неверном свете факелов было видно, как он медленно ведет огрубевшим пальцем от Алессандрии к Турину, а затем – от их нынешнего лагеря к той же цели. Егоров словно взвешивал на невидимых весах версты и часы, на ходу просчитывая маршрут и прикидывая скорость движения французских курьеров против шага своих батальонов.

– Да-а, плечо подвоза у Моро короткое, – негромко, почти про себя произнес Алексей, измеряя на глаз расстояние. – Глядите сами: от Алессандрии до Турина по прямой – всего ничего. Если мы застрянем у закрытых ворот хоть на полдня, Моро успеет перебросить пару полков конницы по внутренним путям. И тогда мы окажемся между молотом и наковальней: спереди – неприступные стены и пушки, сзади французские сабли.

Генерал резко выпрямился, и в его глазах отразились мечущиеся блики огня.

– Поэтому, господа, скорость – это сейчас наш единственный союзник. Штыки в руках дрожать не должны, на то мы и гвардия. Не доеди́м, не доспим, но у ворот должны быть раньше вестовых из штаба Моро и уж тем паче его войск.

Алексей обернулся к Рогозину, который всё это время внимательно следил за движениями генеральской руки:

– Александр Павлович, выдай каждой роте тот мешок, который мы загодя заготовили из особого закупного, пусть подкрепляются. Повозки с готовщиками отправляй из лагеря через час, пусть отъезжают на три десятка вёрст и там встают. Полк поднимаем в полночь, – он перевёл взгляд на Живана. – До полудня, пока большого зноя нет, нам нужно постараться пройти три десятка вёрст, потом сытный обед и сон четыре часа, а затем снова усиленный марш по вечерней и ночной прохладе. Эдак пережидая самую жару, мы и скорость сможем хорошую держать, и силы совсем не растратим.

Алексей поднялся и привычным движением поправил портупею с золотой саблей. В отсветах факелов его запыленное лицо казалось высеченным из камня.

– Всё, господа. Лишний скарб – на подводы, людей проверить по спискам. Кто не доел – доесть, кто не выправил обувь – выправить сейчас. В полночь – сигнал «Слушайте все». Четверть часа на сборы, и по прошествии их полк должен быть на дороге.

Генерал коротко кивнул, завершая совет:

– Все свободны.

Над разгорячённой зноем землёй Пьемонта застыла густая южная ночь. Воздух, неподвижный и тяжёлый, всё ещё хранил в себе дыхание дневного жара и горький аромат полыни. Звёзды в иссиня-чёрном небе казались небывало крупными; их холодный свет едва серебрил застывшие кроны олив. В полевом лагере стояла та особенная тишина, когда чуткое ухо ловит лишь редкое фырканье коней у коновязей, потрескивание сгораемых в костре сучьев да мерное дыхание сотен людей. И вдруг – ровно в полночь – этот покой распорол резкий, как удар хлыста, сигнал горна: «Слушайте все!»

В расположении 1-й роты 2-го батальона Южаков Иван вскочил, словно подброшенный пружиной. Спросонья сердце гулко заколотилось в груди, а руки по старой солдатской привычке уже нашаривали в темноте ранец и скатку. Ружья стояли поодаль в козлах, едва угадываясь во мраке смутными вытянутыми тенями.

– Матерь божья… – прохрипел рядом Лыков, воюя впотьмах со вторым сапогом. – Да что ж это, братцы? Полночь ведь! Никак, француз нагрянул?