Палата располагалась в бывшей бальной зале палаццо. Под высокими расписными потолками с позолотой стояли в ряд простые деревянные койки, застеленные серым армейским сукном. В воздухе стояла тяжёлая смесь из запахов уксуса, засохшей крови и дорогого итальянского парфюма, въевшегося в стены. Огромные окна были распахнуты настежь, но свежий воздух едва справлялся с духотой. Солнечные лучи жаркого Миланского солнца падали на окровавленные бинты и медные тазы, выставленные прямо на мозаичный мраморный пол. Вместо изящной мебели только грубые табуреты с лекарскими склянками и корпией, а на стенах, рядом с фресками, изображавшими античных богов, висели запылённые мундиры и амуничные ремни.

Лазаретные служители в чистых холщовых рубахах старались не топать тяжёлыми сапогами по мрамору. Один осторожно поправлял подушки раненому капитану у самого входа, другой разносил на большом подносе воду, стараясь не звенеть оловянными кружками. В углу, под фреской, третий служитель аккуратно складывал на грубый табурет только что выстиранный драгунский мундир. Всё делалось споро; тишину нарушал лишь редкий скрип мебели, стон или тяжёлый вздох.

Егоров медленно шёл вдоль рядов, стараясь не стучать подошвами сапог по мрамору. Лазаретные служители притихли, провожая взглядом генеральскую фигуру. Алексей остановился у одной из коек, стоявшей под высоким сводчатым окном. На деревянной раме белел «кроватный ярлык» с размашистой писарской надписью: «Низовского мушкетёрского генерал-майора Барановского полка подпоручик Егоров». Рядом, на спинке кровати, висел офицерский мундир. Как видно, госпитальная прислуга ещё не успела обиходить казённое сукно – правый рукав его был грубо распорот от плеча и почти до самого локтя, а вокруг рваной дыры запеклась чёрная кровь. На табурете в изножье лежали офицерская шпага и помятая треуголка.

В госпитальной палате, где все лица от ран казались одинаково бледными, этот изорванный мундир с золотым ободком на офицерском горжете и кроватный ярлык были единственными знаками отличия.

Сын лежал навзничь, укрытый до груди. Правая рука его, плотно замотанная бинтами, покоилась поверх серого солдатского одеяла. Лицо подпоручика осунулось, но дыхание было ровным. Алексей замер, глядя на этот бледный и такой родной профиль. Немного постояв, он осторожно опустился на прикроватный табурет и замер. В палате было слышно только шарканье служителей в дальнем конце залы, стоны да тяжелое дыхание раненых. Алексей молча смотрел на Илью, не решаясь его коснуться.

Подпоручик едва заметно шевельнулся. Он не открыл глаз сразу, но по тому, как изменилось его дыхание, стало ясно, что молодой офицер почувствовал чужой взгляд. Веки дрогнули, Илья медленно, с трудом приоткрыл их, пытаясь сфокусироваться на знакомом лице.

– Батюшка?.. – прошептал он чуть слышно. Левая рука подпоручика дернулась по одеялу, ища опору.

– Тихо-тихо, Ильюха! – воскликнул генерал, подаваясь вперёд. – Лежи, не егози! – Он осторожно, но крепко накрыл своей широкой ладонью его здоровую левую руку.

– Живой, батюшка, – прошептал подпоручик, – А то меня на пароме… а вы ведь все там, на острове остались. А Карпыч помер. Не довезли мы Карпыча, – и он судорожно, до белых костяшек, вцепился пальцами в отцовскую ладонь. Нижняя губа подпоручика задрожала. Взгляд, только что ясный, подернулся влагой, и он отвернул голову к окну, пытаясь скрыть непрошеную слезу. – На руках у дяди Вани преставился…Прощения просил, что так неудачно случилось, и всё про камни какие-то твердил…

– Знаю, Ильюша, всё знаю, – Алексей крепче сжал холодные пальцы сына, чувствуя, как у самого в горле встает горький ком. – Солдатская доля такая, сынок. Кто в землю, кто в госпиталь, кто дальше на марш, – промолвил он еле слышно. – Карпыч наш старый солдат, он свой долг до конца справил, теперь за него Бог в ответе, а тебе выздоравливать. На-ка вот, воды испей.

Алексей, привстав, осторожно приподнял голову сына и поднес оловянную кружку к его сухим губам. Илья сделал несколько жадных глотков, расплескивая воду на грудь, и бессильно откинулся обратно.

– Выжил ты, Илья, – глухо добавил генерал, ставя кружку обратно на табурет рядом с измятой треуголкой. – А это сейчас самое главное. С честью, со своими солдатами из боя вышел. Крови только вот много потерял, оттого и слабость такая. Лежи смирно, не береди рану. Тело молодое, окрепнешь быстро, всего-то день прошёл с того сраженья.

Илья, тяжело выдохнув, прикрыл глаза. Вода немного вернула ему сил, но говорить по-прежнему было трудно. Он чуть сильнее сжал ладонь отца, словно боясь, что тот уйдет.

– Батюшка… – прошептал подпоручик, пытливо вглядываясь в лицо сидящего. – Вы-то сами как? Француз больно плотно прижал нас тогда у протоки. Пушки выставил, картечью с высоты ударил.

Алексей невольно коснулся пальцами запекшейся царапины на своей щеке, но тут же отдернул руку.