Иван затаил дыхание, выжидая секунду, когда конь полковника на мгновение замрёт перед лежащим телом. Палец плавно выбрал спусковой крючок. Сухо, почти незаметно в общем грохоте, щелкнул выстрел. Тяжелая остроносая пуля, выпущенная из нарезного ствола, ударила офицера точно в золоченую пряжку перевязи, пробив грудь насквозь. Полковник вскинул руки, выронил саблю и мешком рухнул под копыта собственного коня, но лавина вражеской пехоты уже не могла остановиться. Ожесточенные французы, ослепленные дымом и гневом, ворвались на мост, давя своих раненых и сближаясь с баррикадой Гнездилова.

– Савва! Пора! – взревел Вьюгов, выглядывая из-за набитой камнями бочки. – Рядом уже!

Ильин, невозмутимый и сосредоточенный, намотал подрывную бечеву на широкий, заскорузлый кулак. Он смотрел в узкую щель между бочками баррикады не отрываясь, ловя нужный момент. Перед глазами, всего в сорока, нет, теперь уже в тридцати саженях, в бешеном темпе мелькали синие мундиры, потные лица французов и лес штыков. Настил ходил ходуном под весом наступающего батальона. Помор дождался, когда густая масса врагов плотно втянулась в зев дефиле, заполнив собой всё пространство от стенки до стенки.

– Вот оно! Ну, принимай, Господи, гостей… – басовито выдохнул пионер.

Глаза его на мгновение сузились, фиксируя цель, и он резко, навалившись всем весом на повозку, рванул на себя шнур.

БА-БА-А-АХ!

Утробный, чудовищный удар разорвал пространство. Прямо в самой гуще вражеского строя, зажатого между гранитными парапетами моста, взметнулся вверх столб огня и черного дыма. Это был не просто взрыв – сотни свинцовых шариков и железных обрезков, выплюнутых большой миной «чугункой» в упор вместе с камнями, промели ряды гренадер, словно раскаленная коса. Спрессованная конструкциями, ударная волна словно взбесилась, хлынув по мосту сокрушительным валом. Тяжелые бревна и доски настила вывернуло с корнем, разбросав вокруг вместе с людьми.

На позиции егерей обрушился град выбитой из парапетов крошки и осколков – камни, выбивая щепу, со свистом рикошетили от бочек баррикады. Двоих егерей во взводе Гнездилова зацепило этим каменным дождем: один сполз по стенке, хватаясь за рассеченный лоб, другой вскрикнул, прижимая ладонь к пробитому плечу. Свинцовым шариком убило ефрейтора. Сама баррикада, окутавшись пылью, с трудом устояла, осев под весом навалившихся обломков. На мгновение над рекой повисла абсолютная, ватная тишина. В дымном мареве, где только что чеканил шаг французский батальон, теперь громоздилась бесформенная куча из разорванных тел, расщепленных брёвен и вывороченных каменных плит. А между третьим и четвёртым опорным быком виднелся широкий пролом. Те пехотинцы, что уцелели, стояли оглушенные, не в силах сделать и шага.

– Савва, живой?! – выкрикнул Вьюгов, отряхивая с мундира слой пыли.

Ильин, припавший к самому основанию парапета, медленно поднял голову. Лицо помора было серым, как сам гранит, но взгляд оставался тяжелым и спокойным. Он молча отбросил в сторону оборванный шнур и потянулся к своей фузее.

– Живой, Семён Иванович. Поди, теперь-то не скоро снова полезут, – басовито выдохнул он, сплевывая набившийся в рот известковый налет.

Батальонная коробка, только что шедшая монолитным строем, в одно мгновение превратилась в охваченную ужасом толпу. Те, кто стоял в середине и хвосте колонны, видели, как впереди, в чудовищной вспышке, разом исчезли их командиры и первые шеренги, а в небо, перемешанные с грязным дымом, полетели части тел и обломки настила. Паника вспыхнула мгновенно. Оглушенные, осыпанные каменным крошевом и кровью товарищей, французы бросали ружья и, давя друг друга, в диком ужасе кинулись прочь с моста. Офицеры пытались перегородить дорогу бегущим, махали саблями, но их просто снёс этот живой поток, обезумевший от вида такой внезапной и жуткой смерти.

– Бей их! Добавляй! – рявкнул Тарасов.

Над баррикадой и береговыми траншеями снова расцвели огненные вспышки. Егеря, припав к прицелам, били вслед улепетывающим синим мундирам. Пули с противным чавканьем и стуком догоняли бегущих, впиваясь им в спины и сбивая с ног. Штуцерники Афанасьева работали методично, выцеливая тех немногих храбрецов, что еще пытались обернуться и огрызнуться выстрелом.

– Убегают, гады! – азартно крикнул Лопухов, вбивая в ствол новый заряд. – Это вам не парад в Париже!

Вскоре на самом мосту не осталось никого, кто мог бы стоять на ногах. Лишь едкий дым медленно полз над водой, накрывая горы тел и развороченный настил. Французская пехота в полном беспорядке откатилась к своим дальним линиям, и даже барабанный бой в глубине тракта захлебнулся этим бегством.

– Ну ты, Савва, молоде-ец, – выдохнул Гнездилов, отирая лицо заляпанным грязью рукавом. – Знатно угостил. Поди, теперь не скоро сунутся.

Над рекой снова воцарилась тишина – тяжелая, зловещая, нарушаемая только стонами раненых, доносившимися из порохового тумана.

В Турине над рыночной площадью висел плотный, едкий дым. С боковой улицы, громыхая колесами по выщербленным камням, канониры выкатили шестифунтовую пушку. Расчет, работая рычагами и плечами, споро развернул орудие в сторону угрюмых стен цитадели.