У моего оправдания тоже были мои глаза. Но он был мертв.

— Я не пытаюсь тебя изменить, — процедил Поэт. — Я пытаюсь раскопать то, что уже есть. Ты — трагедия, которая этого не осознает.

— Не смотри на меня свысока.

— Умоляю, — фыркнул он. — Мое ремесло — смотреть на всех свысока.

Это были долгие три дня. Мой отец испустил последний вздох в этом лесу. Моя мать понятия не имела, где я и в безопасности ли я. Мой лучший друг считал себя безнадежно влюбленным в... в мудака, с которым я предала нашу дружбу. Меня сбили с пути, разрезала кошка, зашила незнакомка, мне пел серенады ребенок, чья свобода зависела от моего молчания, и меня поцеловал — дорогая Осень, мой первый поцелуй — и раскритиковал жонглер.

С боевым кличем я бросилась на него.

Мы рухнули в грязь. Поэт удивленно крякнул, когда мы ударились о землю, ковер из травы и островки грязи уберегли нас от того, чтобы разбить головы. Его рост и ловкость превзошли бы мое отсутствие и того, и другого, если бы не мой темперамент.

Я зарычала и сжала ноги вокруг него. Грязь забрызгала нашу одежду, пока мы перекатывались один раз, другой.

Я приземлилась на него сверху, мои бедра раздвинулись вокруг его талии, а кулаки вонзились в его грудь.

— Как тебе такие рефлексы! Не такой уж ты больше ловкий и быстрый, а?

Поэт закипел и вырвал у меня свои руки, а затем заломил мои локти мне за спину. Я извивалась и корчилась, пытаясь вырваться из его хватки.

— Ебаный ад, — выплюнул он. — Бриар, твои швы.

Ясность вернулась. Я замерла, мое тело вытянулось по струнке. Хотя я не чувствовала боли и не видела крови, я пренебрегла своей раной.

Побежденная, я рухнула и обмякла на нем. Его грудь вздымалась, твердая и тяжело дышащая подо мной. Мы лежали там, хрипя и перепачканные в грязи, а его сердцебиение барабанило мне в щеку.

Внезапно опустилась тьма. Глубокие синие и фиолетовые тона заполонили чащу, а луна-четвертинка покрыла льдом верхушки деревьев.

Мои пальцы легли на его шею, на точку пульса, которая участилась в тот момент, когда я прикоснулась к ней. Вызывающее, амбициозное и неистовое желание вскипело внутри меня. Без его разрешения я погладила это место большим пальцем.

Поэт замер. Его горло дернулось, и он схватил меня за бедра, заставив их выгнуться.

Очередное помутнение подняло свою дьявольскую голову, на этот раз еще хуже. Он, измотанный подо мной, которому некуда деться. Мои конечности раскинуты по его бедрам, а мое мягкое тело пригвождает его твердую фигуру к земле.

Я ничего не знала о том, как доставлять физическое удовольствие, кроме того, что я подслушала в разговорах между придворными и фрейлинами. В определенные, нецензурные моменты я задавалась вопросом обо всем, что упускаю.

Я вытянула шею и встретилась с затуманенным взглядом Поэта. Медленно я поползла выше по его телу.

Его смятая одежда жгла мою. Его воротник сполз с одного плеча, два круглых соска напряглись под тканью, а учащенное сердцебиение билось в верхнюю часть его тела.

Наше дыхание стало поверхностным, быстрым и лихорадочным. И все же я не остановилась, пока не поравнялась с ним, мои ноги шире расставились вокруг его талии. Моя юбка веером раскинулась над нами, так что мои обнаженные бедра распластались по его штанам, трение о мою плоть дразнило.

За несколько секунд твердый бугор вздулся между нами, так близко к моему центру. Электрический ток пронзил меня, когда мои складки скользнули по твердой длине его эрегированного фаллоса. Хотя менее благочестивый термин немедленно просочился сквозь мой измотанный разум.

Я чувствую его.

Я чувствую его член.

Поэт скрипнул зубами, заперев между ними шипение:

— Бриар.

Его глаза блеснули — темные, смятенные и сдерживаемые. И затем наступила ясность. Я не была простым флиртом, мишенью для насмешек или бессмысленной победой.

Больше нет.

Он бы не был так прикован ко мне, если бы я ею была. Он бы не следил за каждым моим движением, словно я могла его уничтожить, словно он желал и страшился этого.

Каково это — поменяться ролями? Каково это — тереться о него, пока он не расплавится? Каково это — когда эта обильная эрекция врывается прямо сквозь разрез моих панталон и раз за разом ударяет в меня?

Эти образы заставили мои соски затвердеть и снова увлажнили меня. В ответ член Поэта приподнялся, толстый и горячий — и, несомненно, это была моя вина.

Он хочет большего.

Он хочет меня.

Триумф подстегнул меня. Я прижалась к нему, клеймя его своим собственным жаром.

Затем мой рот нашел его.

От легчайшего прикосновения губы шута дрогнули, со вкусом специй, вина и дождя. Кислород вырывался из него, неровно и тяжело.

Затем он ответил тем же, пойдя мне навстречу. Мы впивались в губы друг друга с большей настойчивостью.