Жар пополз вверх по моим бедрам, непрошеный и нежеланный. Я заерзала на матрасе, захлестнутая шоком, унижением и стыдом. Поскольку я уже видела его обнаженную грудь на пиру, реакция моего тела была загадкой, с которой я не знала, что делать.

Черные нити подводили нижние веки Поэта. Если не считать этого и его накрашенных ногтей, простота его внешнего вида выбивала меня из колеи.

Его лицо без красок. Скромная одежда, лишенная украшений или изысков. Этот проблеск кожи и сухожилий.

Видеть шута таким казалось интимным, особенно в небольшой комнате, где больше никого не было. Расслабленно сидя в скромном наряде, он все равно умудрялся выглядеть внушительно, но как-то непривычно.

У меня возникло страннейшее желание сделать его еще менее узнаваемым, размазать черноту под его глазами, превратить ее в изъян. Дело было не в том, чтобы сделать его менее безупречным. Нет, скорее в том, чтобы растрепать его еще больше и посмотреть, как бы это выглядело.

Мои глаза метнулись в сторону. Это все из-за вчерашнего нападения. Должно быть, именно оно вызывает этот совершенно неуместный переворот внутри меня.

Когда я снова повернулась к нему, моя спина выпрямилась.

Вот так. Достоинство сохранено.

Поэт поднял то, что, как я не замечала, он держал в руках — хлебную миску с супом-пюре, аромат моркови поднимался от сливочной жидкости.

Интересно, откуда взялась мука. Если из замка, то это не весеннее зерно. Оно из Осени, так как Базил и Фатима ожидали лучшего, а лучшее поставляли мельницы Осени. Я смогу определить по вкусу.

Поэт подул на суп и протянул полную ложку.

— Откройте пошире, Ваше Высочество. Обещаю, он не отравлен. — Но когда я ничего не ответила, он добавил: — Да бросьте, не нужно хмуриться. Не так уж часто удается чудом избежать попытки линикса разорвать вас на куски.

Я взяла миску и ложку.

— Я могу поесть сама.

— Сделай одолжение. Я слишком красив для неблагодарной работы.

— Я не это имела в виду... — Спасая то, что осталось от моих манер, я поставила миску на колени. — Гнаться за тобой в лес было глупым порывом. Я сама напросилась на неприятности, так что спасибо, что позаботился обо мне. Суп пахнет великолепно.

— Я его приготовил.

Я опешила.

— Ты?

— Я нарезал морковь. Спешу сообщить, это важнейшая задача, — стал защищаться он. — Справедливости ради, это я должен быть благодарен. Ты была бы в безопасности, если бы послушала меня и убежала, и хотя я бы хотел, чтобы ты так и поступила, приятно оставаться живым. Благодаря тебе я цел, и моя ш... — Он замолчал. — Должна знать, я был не в восторге от перспективы того, что мое прекрасное лицо оторвут. Кстати, супу не пойдет на пользу, если он так и останется в миске.

Поэт владел несколькими видами остроумия. Я начинала распознавать разницу между ними. В зависимости от изгиба губ и глубины голоса он использовал этот язык для развлечения, соблазнения, принуждения или уничтожения.

Или для того, чтобы скрыть правду.

Я опустила ложку в миску и собралась с духом, чтобы спросить:

— Сколько ему лет?

Повисла тягостная тишина. Будучи королевской особой, ответы преподносились мне на блюдечке по первому моему требованию. Мне никогда не приходилось усмирять гордыню и заслуживать их — освежающая перемена, которую я приветствовала.

Я встретила настороженный взгляд Поэта.

— Я никому не скажу ни слова. Клянусь.

Поскольку я никогда не давала честного слова необдуманно, с таким же успехом я могла бы высечь его в камне.

Его глаза приковались ко мне, множество вещей теснилось в этом взгляде. Видеть его таким — защищающимся, оберегающим, уязвимым — искажало все предыдущие выводы, которые я о нем сделала. Вот он, шут, рассеянно прикасается к определенной ленте на своем запястье, которая совпадала с той, что носил этот ребенок.

Все это время я ошибалась в своих предположениях. Я совершенно его не знала.

По какой-то необъяснимой причине я хотела его доверия.

Возможно, это говорила во мне королевская особа. Может быть, я понимала, каково это — скрывать себя от других. Или, возможно, я просто не могла этого объяснить.

Поэт выждал несколько ударов сердца, прежде чем произнести:

— Ему четыре.

— Могу я спросить, как его зовут? — начала я.

Ему снова понадобилось мгновение, чтобы ответить.

— Нику.

— У него твои глаза.

— Природа знает, что лучше.

Все еще тщеславен, как павлин. Мы усмехнулись, но смех быстро исчез, словно разрезанный пополам.

Я поднесла ложку к губам, бархатистая смесь моркови и сливок растаяла на языке. Тихий звук удовольствия сорвался с моего горла.

Но в тот самый миг, как этот звук вплелся в комнату, концентрация Поэта дрогнула. Его глаза опустились к моим губам, тяжесть его внимания была осязаемой, как теплая ласка, которая поднялась на несколько градусов и закипела на моей коже.

Мои губы закололо. И когда мое горло сглотнуло, он проследил и за этим.