— Ммм. Прошлой ночью она выглядела напуганной. Она тяжело дышала, типа, хээээ, хээээ, хээээ. — Его голос оказался сверхъестественным в своей безупречной имитации ужаса и прерывистого дыхания Бриар.

— На нее напал линикс, — объяснил я. — Помнишь, что я тебе о них рассказывал? Они опасны. Они не хотят, чтобы их гладили, поэтому никогда не пытайся.

— Линикс! — пискнул он.

— Нику. Что я только что сказал?

— Я не знаю. А, знаю. — Он изменил голос, чтобы звучать как я, тембр был точным до жути. — На нее напал линикс. Помнишь, что я тебе о них рассказывал? Они опасны. Они не хотят, чтобы их гладили, поэтому никогда не пытайся. Я хочу пойти поискать печенье Джинни.

Это означало, что он проголодался.

— Линикс означает плохие новости, — подчеркнул я. — Тебе не следует к ним прикасаться. С людьми то же самое. Да?

— Держаться подальше от людей? — спросил он тоненьким голоском, от которого у меня разрывалось сердце. — Я, эм...

— Повтори наш последний разговор, — подсказал я.

— Если ты видишь кого-то, кто не Папа или Джинни, ты должен спрятаться, — продекламировал он.

— А теперь напомни мне. Что значит спрятаться?

Он постучал пальцами по моему плечу, перекатывая эти шарики в своей голове, потому что это было для него самым сложным. Для Нику выскочить кому-то на дорогу вполне могло означать «спрятаться». Побежать к ним вполне могло означать «убежать».

В некоторые дни с ним было нелегко. Воспитывать его, надеяться, что он поймет то, чему я пытался его научить, постоянно повторять одно и то же, используя одни и те же слова. Помнить о том, что каждый предмет должен лежать на своем месте, чтобы он не путал такие вещи, как нож и ложка, просто потому, что одно оставили там, где должно было быть другое. Терпеть его истерики и вспышки гнева, его приступы замешательства и разочарования всякий раз, когда он чего-то не понимал. Выдерживать его вес, когда он карабкался по мне, независимо от того, в каком настроении он меня заставал, когда у меня порой не хватало энергии угнаться за ним. Не быть рядом с ним каждый день, справляясь с угрызениями совести и слишком сильной любовью, которую один человек не в силах вынести.

Признаюсь, бывали дни, когда это меня утомляло.

Но всегда драгоценные черты Нику, все хорошее, что в нем было, перевешивали остальное. Он был моим всем, моим музыкальным фейри — задорным и смешным, ярким и с богатым воображением. Сокровище, а не испытание.

— Спрятаться означает: никаких объятий, никаких разговоров и... — Лицо Нику сморщилось от разочарования. — Но дева-колючка ведь тоже человек. Я хочу, чтобы она была моим другом.

— Не раньше, чем я скажу, что это безопасно, — сказал я. — Потому что это я принимаю решения.

— Я знаю, что такое безопасно. — Нику выпалил список фауны Весны: — Бронзовый медведь, пятнистый заяц, теневая кобыла...

— И фейри Нику, — сказал я, щекоча его бока. — Я вижу, ты практиковался в рифмах.

Когда он смог вдохнуть, Нику положил подбородок мне на грудь.

— Я скучаю по тебе, когда ты опаздываешь.

Слова вонзились глубоко. Я потерся своим носом о его, не в силах подобрать ответ, который был бы достоин его.

13

Бриар

Я резко села, судорожно втягивая воздух в легкие. В ушах отчетливо грохотали раскаты грома, обрывая кошмар, в котором ленты и нити сплетались в тугой узел, насквозь пропитанный багрянцем, словно окровавленный кулак. Я моргнула, зрение было затуманено, пока я пыталась узнать кровать, на которой лежала, и стены, окружавшие меня.

Это не были мои покои ни в Осени, ни во дворце Весны.

Размер этой комнаты не превышал комнатушку крестьянина. В углу ютилась кровать поменьше, на подушке которой лежала кукла-гномик, надевающаяся на руку. Занавески обрамляли квадратное окно, капли дождя барабанили по стеклу, а ручейки воды искажали вид. Размытые деревья то появлялись, то исчезали из виду, их мускулистые стволы венчали навесы из нефритовых листьев.

Лес полевых цветов, куда я последовала за Поэтом прошлой ночью. Я помнила, как лошади бросили нас, корни деревьев и кружева мха, линикса, вонзившего когти мне в ногу, и шута, который принес меня куда-то.

Сюда, в этот коттедж.

И ту седоволосую женщину. И иглу.

Грубое одеяло укутывало мое тело и слегка царапало подбородок. Из неизвестной части дома доносились приглушенные голоса, прерываемые взрывами детского смеха.

Незнакомка и Поэт.

И тот мальчик-фейри. Тот самый, который, как оказалось, мне не привиделся.

Мой пульс успокоился. Мне следовало бы тревожиться о том, что произошло, о нашем местонахождении и о том, как долго я была без сознания. Я не доверяла Поэту, когда он покинул замок, но он не сделал ничего, чтобы причинить мне вред. Наоборот, он шагнул прямо к этому линиксу и велел мне бежать, пока он будет разбираться с существом, зная, что это может стоить ему жизни.

Шут также предупредил меня не приводить за ним спасательный отряд. Эта просьба сбила меня с толку. Однако, при мысли о том ребенке, у меня в животе зашевелилась догадка.

Мальчик.

Этот коттедж.