— Ну, попытайся, — пожурила Джинни, опустив руки на колени. — И оставь свои изящные речи за воротами замка, мой мальчик.

— Предлагаю отложить неприятности до завтра, когда мы отдохнем и набьем животы таким количеством еды, что у нас просто не останется сил говорить.

— Поэт...

Я всплеснул руками:

— Почему на это предложение я получаю «Поэт»?

— Ты прав. Я все равно слишком стара, чтобы использовать это твое расфуфыренное придворное имя, Фен...

Мой палец метнулся к губам. Глаза стрельнули в сторону коридора, ведущего в комнату, где спала Бриар. Я отказывался допустить, чтобы мое настоящее имя было произнесено на расстоянии плевка от нее. Имя было личным, и произносить его дозволялось только Джинни.

— Эта женщина подстерегла меня, — стал защищаться я, понизив голос.

— Но она же не просто какая-то женщина, не так ли? Я узнаю леди, когда вижу ее.

— Она принцесса.

Старая Джинни резко повернула ко мне голову.

— Что ж, твои вкусы стали еще дороже, — ответила она, в ее голосе столкнулись изумление и тревога. — Ты хочешь сказать, это Бриар из Осени?

Джинни, может, и пряталась в этом лесу, но о Мирных Переговорах она знала. Несколько недель назад я назвал принцессу единственной наследницей королевских кровей, присутствующей на этом кутеже.

Проводя пальцами по ободку кружки, я с трудом выдавил из себя пресную версию событий, начиная с ее преследования и заканчивая линиксом. Хотя я велел принцессе бежать, она не послушалась. Совсем наоборот, она встала у меня на пути.

Она делала это в изобилии. Все в ней имело тенденцию вставать на пути.

С другой стороны, если принцесса хотела стать альфой, это был ее выбор. У меня с этим не было никаких проблем. Некоторые пресные и невзрачные мужчины при этом дворе опустили бы взгляд, чтобы убедиться, что их яйца к этому времени не отвалились, но ни моя мужественность, ни моя уверенность не пострадали. Шутовские драгоценности никуда не делись. Сомнения у меня вызывали другие жизненно важные органы, расположенные в верхних областях моего тела.

— Спасла твою шкуру, значит? — перевела Джинни. — Конечно, я поблагодарю ее за героизм, как только узнаю, что в остальном она безобидна.

— Так и есть, — сказал я, откинувшись на спинку стула и созерцая огонь, пожирающий поленья. — В крови этой королевской особы нет предрассудков. Моя отцовская интуиция в порядке, и она улавливает сострадание.

— Хм. Интересно, действительно ли за нее ручается твоя отцовская интуиция. С моего места ты кажешься весьма покрытым пятнами.

Ради всего святого. Этот ее понимающий огонек в глазах был чистейшей формой издевательства.

Протест замер на моих губах. Мне следовало бы высказать его или высмеять ситуацию, но это было бы разумным поступком, а в том, что касалось этой принцессы, я ступил на разрушительный путь со времени приветственного пира.

Доверять королевской особе было не совсем разумно. Неважно, что Бриар спасла меня, потому что капля сомнения все еще просачивалась в мой разум, с которой я разберусь, как только она проснется.

Джинни оборвала все, что я мог бы сказать:

— Она способна выдержать рану от дикой кошки, это уж точно.

— Мои мысли слово в слово.

— Она продержалась некоторое время, прежде чем свалиться в обморок. Гораздо лучше, чем ты. В тот день, когда ты переживешь занозу, я стану волшебницей.

Мои глаза сузились:

— Давайте без преувеличений.

— Напомнило мне время, когда тебе было шесть.

Я застонал. Она обожала рассказывать эту проклятую историю.

— Мы только что вернулись с фестиваля, — вспоминала Джинни. — Ты и твоя одержимость закатными карнавалами, ты всегда наблюдал за шутами, твое маленькое личико светилось от благоговения.

— Не всегда, — напомнил я ей.

Закатные карнавалы могли быть пышными, загадочными, таинственными. Они могли быть суровыми и прекрасными — мрачно-завораживающими. Но у них была и своя порочная сторона, ужасающие детали, скрытые под толстыми слоями помпы и блеска. Не требовалось много усилий, чтобы заметить это, если человек, блядь, открывал глаза и присматривался повнимательнее. Увы, большинство людей этого не делали.

— Да, конечно, — согласилась Джинни. — Но в тот день, когда мы вернулись домой, ты часами подражал этим шутам, кружась от камня к камню в траве. И когда ты упал...

— Я споткнулся.

— ...и содрал кожу до мяса, я никогда не видела ничего подобного, когда прикладывала мокрую тряпку к твоим коленям. Ты орал как резаный.

Мой локоть ударился о стол, когда я указал на нее пальцем:

— Этого никогда не было.

— Давай-давай. Отрицай.

— Я меняю тему. Приношу извинения за опоздание.

— Ты достаточно умен, чтобы понимать, что и я достаточно умна. Ты напугал нас, но не извиняйся. Единственная причина, по которой ты мог бы задержаться — это если бы ты был ранен или подозревал, что за тобой следят.