В один голос мои чувства обострились и растворились. Коридор позади нас померк до кромешной тьмы, и все же мне удавалось слышать, как наши выдохи убегают по его пути. Мои юбки шуршали о его ноги, и все же я не могла точно вспомнить, какое именно платье на мне было.

Поэт опустил голову и ухмыльнулся, словно проницательной маленькой принцессе следовало бы знать лучше:

— Шут не загоняет женщину в угол. Он ловит ее в ловушку посреди комнаты, где ей и самое место.

Сплетя мои пальцы со своими, он вернул нас на прежнюю позицию в центре коридора. Только на этот раз он связал нас, крепко сжав мои ладони своими сильными руками, вытянув наши руки в стороны и продолжив кружиться.

Я повторяла его шаги, слишком ошеломленная, чтобы сопротивляться. Пока мы двигались, эта лживая ухмылка исказилась в нечто куда более порочное.

— Мои вкусы в отношении обоих полов вряд ли являются секретом, — проинформировал он меня. — Но я не жадный ублюдок. У меня есть мораль — по крайней мере, в большинстве случаев. Можно сказать, что я делюсь собой избирательно.

Он повернул нас в обратную сторону. Его плечи подстроились, плавно вращаясь.

— Иными словами, я не трахаю тех, кто носит свой пыл словно солнце, открыто сияя во все стороны. Пользоваться невинными — это то, что я называю коварной, грязной похотью. — Его взгляд оплел мой, словно паутина. — Нет, я лучше буду трахать тех, кто сможет со мной справиться.

Я вырвала свои руки из его хватки.

— Тебе не следует употреблять вульгарные слова в моем присутствии.

— Ты в Весне, — сказал он, как будто это должно было все объяснить.

— Я из Осени, — парировала я, потому что это тоже должно было все объяснить. — Мы ведем себя по-другому, на случай, если тебя этому не учили.

— Что именно ты имеешь против слова «трахать»? Очаровательное слово. У меня вообще фетиш на очаровательные слова.

— Я тебе не доверяю.

— Не припомню, чтобы мне было не насрать, — заметил он. — Но чисто из любопытства, какой у тебя повод сомневаться во мне? Шуты не лгут. Да и зачем нам пытаться? Если я захочу поиметь кого-то, я сделаю это откровенно. Мне нечего скрывать и некому меня остановить.

— Ты маскируешься за стихами. Ты едва знаешь меня, но это не помешало тебе публично высмеять мой характер. Это не вызывает доверия.

Очередная ухмылка, снова этот кривой зуб.

— Опять эти свечи. Ты не хочешь быть здесь, в этом королевстве, с этими людьми. И все же моя шутка заставила тебя почувствовать себя ущемленной. О, но я верю, что ты это заслужила. Мне рассказывали о тебе — правильная принцесса, которую ее осенние подданные уважают, но не обожают. А что до остального, то я видел все своими глазами. Я вижу это прямо сейчас: праведный бунт веснушек, раз за разом умножающийся в стеклянных панелях.

— Зеркала — это просто поверхности. Ты меня не знаешь.

Словно приняв вызов, он прогулочным шагом двинулся вперед. Мой беспокойный пульс подскочил. Я отступила — на один шаг.

Этого было недостаточно. Он попросту проглотил расстояние, словно его и не существовало, словно между ним и тем, за чем он гнался, ничего подобного и быть не могло. Наша одежда соприкоснулась, и этот звук зашипел в моих ушах.

— Дозволь шуту прояснить ситуацию, — прошептал Поэт. — Жила-была принцесса, сотканная из непробиваемых узлов и непроницаемых шипов. Была она тонка, словно перо, с глазами, полными дождя, из страха боли... нет, я перестану рифмовать, ибо это тебе не к лицу.

— Как насчет слащавой дозы вот этого. Принцесса жила среди медных и багровых листьев. Они процветали за пределами ее опрятной спальни, где она хранила свое сердце — непоколебимым, одиноким и в безопасности.

— Ах, но затем, на изобильном пиру в Королевстве Весны, она наблюдала за целующейся парой любовников. Их языки хлестали и красовались. И принцесса хмурилась, несмотря на то, что под ее платьем кипела такая печальная тоска. Ибо под поверхностью она задавалась вопросом: каково это — осмелиться, танцевать и действовать.

Его тембр скользнул вверх по моему позвоночнику. Нити его дыхания зашевелились у моего горла, вызывая рябь по коже. Моя грудь набухла, шелк моего лифа заскользил по жестким заклепкам его куртки. Трение нашей одежды играло на нервах, грубое, но странно возбуждающее — ощущение, от которого я могла либо отстраниться, либо податься ему навстречу.

Взгляд Поэта был той самой тяжестью, которую я почувствовала в большом зале, когда наблюдала за парой, слившейся ртами. Он видел меня.

Когда я сглотнула, эти дьявольские глаза скользнули вниз по моей шее, проследив за судорожным движением, прежде чем подняться к моему лицу.

— Ну-ну. Я заставил тебя разволноваться. — Шут склонил голову ближе ко мне, так что наше дыхание смешалось. — Так знаю ли я тебя? Я близок к истине?

Горячий камень зашипел внизу моего живота.

— То, что ты заставляешь свою речь звучать красиво, еще не делает ее правдивой.