— Нашла того, кто достоин этого слова, не так ли?

В последующие десятилетия я буду поздравлять себя с тем, что выстояла против такой дерзости. Ему рассказали о моей отчужденности, и он решил проявить по этому поводу наглость.

Что ж. Ну и что?

С другой стороны, как он смеет! Судя по тому, как шут вглядывался в меня, боль, которую я почувствовала, должно быть, раскрылась перед ним, выползая где-то между моими сжатыми кулаками и сжатыми губами. То, что он увидел, стерло веселье с его лица.

— Твоя просьба была серьезной, — произнес он в замешательстве.

— Конечно, она была серьезной, — прошипела я. — Неважно, насколько ты популярен, сколькими предметами можешь жонглировать, сколькими сальто можешь вскружить нам голову, насколько Элиот тобой заворожен или что он знает о твоих распутных прихотях. Ты — бездушный, высокомерный мерзавец, который думает, что может делать все, что захочет и с кем захочет, и верит в свою неуязвимость, потому что его слова покрыты кричащим слоем позолоты. Сердце Элиота бесценно. Он не станет участником бессмысленного соблазнения, иначе я расскажу твоим монархам, как ты приставал ко мне в этом коридоре. Я сама упеку тебя в темницу, а для пущей уверенности найду свою собственную свечу и засуну ее тебе в глотку. Помяни мое слово.

Поэт смотрел на меня, спокойный и задумчивый.

— Хм. Вот теперь мы к чему-то пришли.

— Простите? — требовательно спросила я.

— Какая вспышка от столь непревзойденного идеала утонченности. Я едва ли ожидал обещания отсечь мне яйца, но все же. Ты слышала о смехе? Это была всего лишь забава — то, что я исключил тебя из этой пустяковой любезности на пиру. Если это тебя оскорбило...

— Меня это не волнует. Меня волнует лишь то, чтобы ты оставил моего друга в покое.

— Невозможно, раз уж мы работаем вместе.

— Этим все и ограничится. Ты будешь с ним работать, а не ласкать его. Мы друг друга поняли?

— Как пожелаешь, — признал он. — За исключением одного. Как бы заманчиво это ни было, я не соблазнял прелестного Элиота.

Я опешила.

— Я тебе не верю.

— Мне это совершенно безразлично, Сладкая Колючка.

— Перестань меня так называть. Я запрещаю.

— Нам предстояло развлекать восьмерых монархов, и наш бедолага-менестрель нервничал, как созревший вишневый девственник в свою брачную ночь. Мои шуточки не помогали, поэтому я поцеловал его, чтобы успокоить ему нервы. Врать не буду: его язык был восхитителен на вкус, но в этом вряд ли было что-то сексуальное.

Чопорно я отмахнулась от слов «созревший», «девственник» и «сексуальное». И подумывала проделать то же самое с «вишневым».

— Нервы, — повторила я. — Должно быть, ты шутишь.

Поэт положил ладонь на грудь:

— Кто, я?

— Элиот бренчит для королевских особ с самой юности. Он не нервничает.

— Нервничает, когда выступает бок о бок с придворным шутом Весны перед каждой королевской особой Темных Сезонов. Вы все столь уважаемы, а я сделал себе недурное имя за этот прошедший год. Так много завышенных ожиданий. — Он притворно вздохнул. — Жизнь тяжела. Но во время поцелуя мой член таковым не был.

— Придержи язык, — сказала я, и мои щеки вспыхнули. — Очевидно, шуты видят далеко не всё, если ты не заметил реакции Элиота на тебя.

— Очевидно, ты не знаешь своего друга. Раз уж ты приняла близко к сердцу всё, что он тебе рассказал, а затем поспешно предположила, что он раздвигал передо мной ноги. Я мог бы сказать тебе, что он преувеличивает, этот ходячий романс.

— Тогда тебе следовало бы знать, что он романтизирует поцелуй, — парировала я, выведенная из себя.

— Пустяковый поцелуй, — поправил Поэт, затем пожал плечами. — Моя ошибка.

Это пожатие плечами. Это легкомысленное движение тела, как будто в этом не было ничего важного.

Когда я встретила Элиота в коридоре перед пиром, я подумала, что Поэт сотворил с моим другом какие-то роковые интимные вещи, что он использовал его ради удовольствия. Сомнение проскользнуло мне в голову. Конечно, Элиот неверно истолковал поцелуй и позволил чувствам взять верх. Но мысль о том, что он беспокоился из-за выступления перед королевскими особами вместе со знаменитым Поэтом, не казалась притянутой за уши.

Я знала своего друга. Эмоции овладевали им от одного мгновения к другому. Эпизод с тем рыцарем и потерей Элиотом девственности был тому доказательством.

Но я не знала Поэта. Я не знала, кто он, только кем он был — шутом — и на что это делало его способным.

Он мог лгать. И делать это превосходно.

И, возможно, он обладал способностью читать мысли. В ту же секунду, как мои размышления всплыли на поверхность, он двинулся с места, прогулочным шагом направляясь ко мне, пока моя спина не ударилась о стену.