Менестрель чувствовал себя обманутым Бриар. Проблема заключалась в том, что он винил ее и прощал меня. Это объясняло его безраздельное внимание сегодня и нашу перепалку на глазах у принцессы. Мы хотели наказать ее, и эта цель разбудила во мне ублюдка, но в итоге я лишь почувствовал себя дерьмом, выгребленным из канавы. И я сомневался, что Элиоту от этого стало легче.

Да. Я обошелся с ней так из-за Нику, а не из-за Мирных Переговоров. Я был слишком резок с Бриар по поводу последнего, но первое... Я не мог выкинуть ее слова из головы.

Я не потерявшийся ребенок, который никогда не поймет разницу между левым и правым. Я не Нику!

Эти слова раз за разом перепиливали мои чертовы ребра. И все же те же самые мучительные, полные ярости чувства охватили меня на холме, когда Авалея выставила Бриар перед толпой. Мне хотелось наброситься на любого, кто хотя бы просто посмотрит на принцессу с осуждением или враждебностью, и я был близок к тому, чтобы так и сделать.

Конечно, моя смелая и своевольная колючка не захотела бы, чтобы я бросался на ее защиту. Более того, ей это было не нужно, ведь она отказалась сдаваться и не оставила слова Каденс безнаказанными. Гордость и немыслимая потребность пригвоздили меня к месту, когда я наблюдал, как краска ярости заливает лицо Бриар, и как она сбивает эту дамочку с ее пьедестала пощечиной.

Как страстно.

Как этого мало. Этого было настолько мало, что я потерял понимание, откуда это вообще взялось.

Но поскольку я приложил руку к разрыву дружбы Бриар и Элиота, я стремился исправить причиненный мной вред. Именно поэтому я привел его сюда. Я уже говорил ему, что мои чувства не выходят за рамки дружбы, но мы так и не поставили точку, потому что он сбежал слишком быстро. Мне нужно было смягчить этот удар.

Колено Элиота коснулось моего.

— Поэт?

Я вынырнул из своих мыслей.

— Элиот, я...

— Ты видел напряжение между мной и принцессой. Это я понимаю. Но это не единственное, что тебя беспокоит.

— Нет, главная причина, по которой я попросил тебя зайти, двойственна. Можно сказать, что все взаимосвязано. А когда, черт возьми, бывает иначе?

— Значит, есть что-то еще. — Он облизал губы. — Поэт, если тебе плохо на душе, я хочу, чтобы ты знал: я твой друг. Я умею слушать так же хорошо, как и говорить. Мне было бы приятно выслушать твои тревоги — в смысле, не приятно само по себе. Не то чтобы это было приятно, когда ты в беде.

Это вызвало у меня печальную усмешку.

— Мои беды не имеют значения. Я хочу поговорить только о тебе.

В его глазах вспыхнул беспокойный свет — внезапный, импульсивный и полный надежды.

— Обо мне.

— О тебе, — протянул я. — В тот день, когда я тебе отказал, мое поведение оставляло желать лучшего. Более того, мне ненавистна мысль о том, что это тебя мучает.

— Ты думал обо мне?

— Не в том смысле, в каком ты ожидаешь.

Он подался вперед и схватил меня за руки.

— Если это правда, я этому рад.

Твою ж мать. Все выходило не так. А когда, черт возьми, у меня вообще что-то выходит так?

Я выскользнул своими пальцами из его.

— Элиот, не стоит. Все гораздо сложнее.

— Мне все равно. — С выдохом Элиот преодолел расстояние между нами, обхватил меня за шею и впился своими губами в мои.

Чертов. Блядский. Ад.

Я замер, когда его рот распластался по моему, его губы сжались и задрожали. Ошеломленный, я ждал, ждал и ждал. А потом я сделал глупость.

Мои руки скользнули к его челюсти и бережно обхватили ее. Удерживая его так, я почувствовал, как сочувствие тонкой струйкой просачивается сквозь мою грудину, смешиваясь с толикой грусти. Я сдался, мои губы расслабились и подстроились под его.

Из горла Элиота вырвался тихий, полный желания звук. Затем его рот задвигался вместе с моим, подстраиваясь и смыкаясь в медленном темпе.

Я наклонил голову и ответил на поцелуй. Это было мило — то, как он простонал в самый кончик моего языка, когда тот скользнул между его губ. Я проник внутрь, исследуя, размышляя. Его рот подался навстречу, наши языки пробовали друг друга на вкус.

Но мои губы не почувствовали искры, не нашли утешения, я не потерял ни капли контроля. Мой рот замедлился, а затем и вовсе остановился.

С менестрелем всегда было спокойнее, мягче и проще, чем с принцессой. Мы подходили друг другу во многом — во всем, кроме одного.

Он не доводил меня до ярости и отчаяния. Он не смирял меня. Он не заставлял мою кровь кипеть своими стонами. Он не вдохновлял меня на мысли, которых у меня никогда не было, на поступки, на которые я никогда не считал себя способным.

От него не пахло терпкими яблоками. У него не было волос, таких рыжих, что они сияли, как костер.

Он не собирал иллюминированные манускрипты. Он не проводил часы в библиотеке, пока чернила не въедались в его пальцы. У него не было подбородка, который морщился, когда он расстраивался.

Он не заставлял моего сына улыбаться. Он не менял скорость моего пульса — чтобы потом разбить его в чертовы дребезги.

Он не был ею. Никто и никогда не станет ею.