О, я не ослышался. На самом деле, я слышал эти слова бесчисленное количество раз и в бесчисленных вариациях — в ночных кошмарах и из уст множества людей. От Джинни, от матери Нику, от мертвого Придворного Шута, чье место я занял, от рожденных душ в карнавальных труппах и от обезумевших пленников, запертых в клетках.

Страх был той эмоцией, которую я познал острее всего. Он стал извращенным вторым языком с того самого момента, как я впервые увидел своего сына.

Я наклонил голову. В моем сознании этот страх исходил от кого угодно, только не от принцессы. Одно дело — услышать слова, но мне потребовалось несколько ударов сердца, чтобы понять Бриар. Когда до меня дошло, я вцепился в ручку двери у себя за спиной и медленно её закрыл.

Затем я оскалился.

— Мне не смешно, Принцесса.

Бриар покачала головой, в её глазах блестели слезы.

— Это не шутка.

Нет. Тише. Не вой.

Эта женщина не стала бы мне лгать. Она ранила меня слишком часто и слишком метко, чтобы быть способной на притворство. Я не мог взять в толк, почему обвинил её в жестокой шутке.

Нет. Тише. Помни, что нужно быть тише.

Это была не шутка. Будь она проклята, это была не шутка. Я понял это по тому, как её ладони обхватили мое лицо, удерживая меня, чтобы я не рассыпался на части.

Твой сын у них.

У Короны. Они поймали моего сына. Он у них.

— Нику, — прошипел я.

Она кивнула.

— Прости, Поэт. Мне так жаль.

Мои дрожащие руки накрыли её ладони. Всю ту мерзость, что проходила сквозь меня, она пыталась впитать в себя, потому что меня вот-вот должно было вывернуть наизнанку.

Мой сын был здесь. При этом дворе, вдали от своей постели. Принцесса узнала об этом раньше, чем я успел, но я должен был почувствовать это сразу же. Если Нику грозила опасность, мои инстинкты должны были мне об этом просигнализировать.

Он был здесь. А я и не подозревал.

Крик скрутился узлом в животе, затем подскочил к горлу, готовый вырваться из меня шрапнелью. Назревающий шум насторожил принцессу, заставив её прошептать: — Тише.

Крик забился на языке. Я сглотнул, загоняя его обратно.

— У тебя есть сын?

Изумленный голос заставил Бриар вздрогнуть. Она отшатнулась, и её взгляд упал на Элиота. Ошеломленный менестрель поднялся со своего места, его голова металась между мной и принцессой.

Бриар изумленно уставилась на него, затем на сцену перед ней — тусклый свет свечей, пылающий камин, придвинутые друг к другу кресла, — а потом снова на меня. В её глазах мелькнула еще одна вспышка боли, ведь когда-то я говорил ей, что никогда никого не приводил в эту комнату. Никого, кроме неё.

Простите этого шута, который не удосужился объясниться. Не в этот проклятый момент.

Она быстро взяла себя в руки.

— Элиот. Прости, я не знала, что ты здесь.

— Но у тебя не может быть сына, — настаивал менестрель. — Ты же Поэт.

Поэт, Придворный Шут Весны. Порочный артист и красноречивый советник. Любовник любовников.

Любимец Короны. Дворцовая шлюха.

У него не могло быть ребенка.

Виноватый взгляд принцессы метнулся ко мне, но было слишком поздно. Вопросы уже бурлили в голове Элиота.

Как у кого-то вроде меня может быть сын? Почему его «забрали»?

Подойдя к туалетному столику, я оперся руками о столешницу и наклонился вперед. Принцесса расценила мое молчание как разрешение раскрыть мой секрет. Нам оставалось лишь надеяться, что привязанность Элиота обеспечит некую долю доверия и что мой отказ не озлобил его.

За моей спиной их голоса слились в гул. Я свирепо посмотрел на них в отражении зеркала.

— Где он?

Бриар и Элиот повернулись ко мне. Она сказала:

— Его посадили в камеру.

— Ты его видела? Они ему навредили?

— Он невредим, но...

Тыльной стороной руки я смахнул флаконы и баночки с красками. Они слетели с туалетного столика и с грохотом разбились о пол, усыпав камни осколками стекла и залив их цветом. Пронзительный звук расколол комнату пополам.

Менестрель отшатнулся. Принцесса поспешила в мою сторону.

— Не надо, — остановил я её. — Продолжай.

Бриар рассказала о Джинни и лентах. Та алая лента, которую я подарил ей и которую она привязала к кусту, когда следила за мной, привлекла внимание Нику. Он увидел карнавал, затем крепость и толпу людей.

Я сам научил его следовать за этими лентами. И из-за этого мой сын спал в подземелье, пока я находился на несколько этажей выше.

— Мы возвращались по той же тропе, — процедил я сквозь зубы. — Тебе следовало забрать ленту.

— У меня были завязаны глаза, — напомнила она. — Я была слишком отвлечена этим, чтобы держать в голове какую-то ленту, но ты прав. Мне следовало быть осмотрительнее.

И не только ей. Если бы только у неё не были завязаны глаза. Если бы только хоть один из нас вспомнил об этом на обратном пути.