Ежегодный карнавал на закате в честь Ночи Жаворонка знаменовал окончание Мирных Переговоров. Он начинался ранним вечером и продолжался всю ночь, а гуляния раскидывались по холмам.

В прошлом обычай ограничивал мероприятие членами королевских семей, двором и избранными артистами — местной труппой и бродячими группами Весны. Но в этом году Ночь Жаворонка принимала всех граждан, включая слуг и жителей деревень.

Первые часы предлагали множество мрачно-роскошных развлечений. Обнаженные акробаты, музыканты, не знающие цензуры, метатели ножей, рассказчики запретных историй и искусные кукловоды. Инструменты для игр, такие как повязки на глаза и хлысты.

Позже праздник набирал обороты. С наступлением сумерек карнавал превращался в событие, отмеченное тенями и кострами. Пьянящая музыка и эротические танцы. Опьянение и уединенные уголки, где пары либо скрывались, либо приглашали всех желающих посмотреть на них.

Такова была природа Весны — оживленная днем, хищная ночью. Во многом эта культура напоминала мне предания о фейри, об обществе, которое наслаждалось своей долей необузданности и чертовщины.

Базил и Фатима предвкушали гуляния с ликованием. Будучи назначенными Мастерами Проказ, Корона выбирала кого-то на роль Праздничного Дурака карнавала. Участники приказывали Дураку выполнить любой изобретательный или унизительный трюк, который им приходил в голову, а затем судили его, осыпая хвалой или критикой.

Дураком мог стать кто угодно: от судомойки до художника и члена королевской семьи. Корона планировала посоветоваться с Поэтом — который в настоящее время находился под следствием за свое поведение в тронном зале — и обсудить список кандидатов.

Мне удалось убедить монархов, что его вспышка во время заключительных Переговоров не причинила нам вреда. Шуты ведь такие легко возбудимые, утверждала я. К тому же он не оскорбил нас публично, так что делать из него пример не было необходимости.

Однако Базил и Фатима приказали Поэту встать перед нами на колени и извиниться на следующий день. Поскольку подобные вещи случались крайне редко, дискомфорт Короны был очевиден.

Поэт, напротив, подчинился блестяще и с колоссальной долей скрытого презрения. В основном он направлял его на меня, но по крайней мере его покорность избавила его от дальнейшего наказания.

Теперь, за три дня до мероприятия, строители начали обустраивать холм: возводить сцены, увитые плющом шатры и павильоны. Рабочие с железными мышцами вбивали столбы в землю, и ритмичный стук дерева разносился по окрестностям.

Обе Королевы Зимы и Семерка присоединились к нам. Пожилые монархи контролировали внутреннее убранство строений и их внешнюю планировку. Семерка собралась в кружок, плетя гирлянды и бросая похотливые взгляды на ремесленников, которые рубили, стучали, поднимали тяжести и потели неподалеку.

Мы с Матерью вызвались помочь. Балансируя на стремянках, мы крепили гирлянды — красную и золотую — к верхней мачте павильона. Соединив все площадки таким образом, ткани будут покачиваться от одного строения к другому и образовывать красивую паутину, которую можно будет увидеть издалека.

Мою грудь резко стянуло. Шнуры напомнили мне коттедж Джинни, ленты, свисающие с потолка, чтобы направлять Нику.

Мать что-то сказала, выведя меня из транса. Под палящим солнцем ее брови были нахмурены, и я заметила, как из ее льняного платья выбилась нитка.

— Простите? — переспросила я, возвращаясь к своей работе.

Но краем глаза я видела, что она продолжает на меня смотреть.

— Я сказала, ты в порядке?

— Почему вы спрашиваете?

— Ты развязала и снова завязала эту гирлянду уже несколько раз.

Я взглянула на красную веревку.

— Я перфекционистка.

— Ты слишком усердствуешь. — Мать привязала свою золотую ткань к основанию верхушки шатра. — Как монарх, я горжусь. Как мать, я обеспокоена.

— Со мной все хорошо.

Я потеряла сон. Я видела его во сне, думала о нем, тосковала по нему. Я измучила свою душу в поисках способов искупить вину, убедить его в том, что он важен. Я искала его в коридорах. Я думала о том, чтобы пойти к нему, бороться усерднее, не принимать отказ. Я жаждала проявить себя.

Иногда «он» — это был Элиот. Иногда — кто-то другой.

Я втянула жгучий воздух через ноздри.

Принцесса не страдает на публике.

Разве что только источник этих страданий не появлялся неожиданно.

Ветер вздохнул. Пробил башенный колокол.

Часто он появлялся в сопровождении какофонии звуков. На мой взгляд, эти звуки предупреждали меня слишком поздно. Я почувствовала его горечь еще до того, как набралась смелости поискать ее источник. Мой взгляд скользнул по вымпелам, вяло свисающим на траву, по зубчатым инструментам и бородатым лицам.

А затем я споткнулась о пару ядовито-зеленых радужек. Мой взгляд остановился вместе с дыханием, и оба запутались в сетях его глаз.