Поэт стоял возле наполовину возведенного шатра в компании троих артистов, которые рассеянно потягивались и перешучивались друг с другом. Рубашка холодного свинцового цвета облегала его фигуру, ее рукава были закатаны до предплечий, открывая не только браслеты, но и испачканные грязью костяшки пальцев. До этого момента он, должно быть, помогал в другой части территории.

Вырез рубашки был глубоким, а ключицы покрывала тонкая испарина. С напряженным лицом и подведенными черным глазами он напоминал презрительного фейри, если принять во внимание эти радужки, чьи цвета были резкими и зелеными, как битое стекло.

Стоявший в стороне строитель засмотрелся на шута и врезался прямо в столб. Однако Поэт этого не заметил. Эти глаза скользнули по мне с презрением, а затем отвернулись — к Элиоту.

Мой друг, стоявший среди группы, настороженно переводил взгляд с меня на шута. Зная о разрыве между нами, Элиот воспользовался случаем и потянулся, чтобы дотронуться до руки Поэта.

Продолжительное поглаживание от плеча до запястья. Жест, призванный завладеть вниманием Поэта.

Их взаимная непринужденность доказывала, что Элиот не ссорился с Поэтом из-за меня. Но сейчас Элиот что-то сказал, на что Поэт перевел взгляд на пальцы менестреля, а затем на него самого. Шут обдумывал что-то в словах моего друга.

Что бы Элиот ему ни сказал, это сработало.

Мои пальцы сжались, душа шнур, который все еще лежал в моих руках. Словно ища наказания, я наблюдала за ними. Каждую секунду, пока их взгляды оставались сцепленными, во мне ломалось еще одно ребро. Я не знала, как говорить с этим Элиотом или с этим Поэтом, ставшими теперь чужими, которые обижались на меня до такой степени, что я стала для них пустым местом.

Они могли быть вместе без каких-либо последствий. У них была эта роскошь. Я не была такой, как они. Я не была рождена, чтобы иметь кого захочу, если это противоречило моему положению.

Мое королевство владело мной. Мои желания были желаниями двора, желаниями народа. Мои радости были их радостями. Мое горе — их горем.

И все же на несколько прекрасных недель я забыла об этом.

Мир померк, превратившись в цветовые пятна и размытые голоса. Ясными оставались лишь Поэт и Элиот, которые устроились в шезлонгах на газоне и смеялись вместе, не заботясь о том, вижу ли я их. Возможно, они даже надеялись, что вижу.

Мне было больно, и я ненавидела их за это, и я сожалела об этом, и я понимала это, и я ничего из этого не понимала, и я скучала по ним, и я тосковала, и я жаждала, и я нуждалась, хотя и не должна была, но я мечтала, и я хотела, но я не могла, и все же я чувствовала, чувствовала и чувствовала.

— Ваше Высочество, — раздраженно выдохнула Мать. — Слушай меня, когда я с тобой разговариваю.

Этот голос прорезал мое сознание. Я повернулась к Матери и огрызнулась:

— Я слушаю.

— Не смей говорить со мной в таком тоне.

— Я на секунду отвлеклась. Разве я не имею на это права? Я слушаю вас уже двадцать лет. Разве этого недостаточно?

— Твои глаза в тенях. Ты стала вялой. Ты устроила переполох на Мирных Переговорах. Тебе далеко не так хорошо. Ты расстроена и не хочешь сказать мне почему.

— Я не скажу вам почему, потому что я взрослая. Дайте мне дышать.

— Я твоя мать и твоя королева, — кипела она от ярости. — Тебе стоит это помнить. Если ты настаиваешь на обратном, то ты не дочь своего отца.

— Если вам от этого станет легче.

Она судорожно вздохнула. Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить, пролетели по воздуху и разнеслись эхом, словно звук рога.

Стук молотков и разговоры прекратились. Судя по всему, тишина наступила уже какое-то время назад.

Наша публика откровенно пялилась. Королевы Зимы опешили. Рабочие и артисты бросали в нашу сторону неловкие взгляды. Семь леди наблюдали за нами с разной степенью удивления, интриги и удовлетворения, словно этих сплетен им хватит на долгие часы.

Брови Элиота нахмурились от беспокойства.

Краем глаза я заметила, как Поэт откинулся на спинку стула. Его пальцы прикрывали рот, а глаза бегали между мной и матерью.

Раскаяние иссушило мои внутренности. Я покачала головой.

— Мама, я...

Но она отвернулась и резко дернула концы своей гирлянды, завязав ее в узел.

— Уйди с глаз моих.

Я заслужила это. И все же я побледнела от того, что она прогнала меня, не дав возможности извиниться, от того, что она вообще втянула сюда Отца, и от того, что использовала память о нем, чтобы содрать с меня кожу.

Вздернув подбородок, я слетела со стремянки, чувствуя на себе взгляд Поэта, но отказываясь отвечать на него. Через час поползут слухи о том, что Осень лишилась рассудка и затеяла ссору на глазах у Зимы, Семерки, придворного шута и целой толпы слуг, строителей и художников.

И мне было все равно.

Когда я проходила мимо дам, Вейл и Пози одарили меня сочувственными взглядами. Однако Каденс понизила голос и хмыкнула:

— И кому нужен карнавал? Травить простака в колодках не может быть веселее этого.

Мать ее не слышала. Каденс об этом позаботилась.