Это он тоже не отрицает.

— Ну… ну, тебе нельзя, — говорю я.

Он ведет головой на дюйм, его тело вздрагивает, будто даже движение причиняет боль.

— Я думал, моя смерть тебя порадует, — произносит он. — Учитывая, как сильно ты меня ненавидишь.

Я киваю.

— Обычно — да, но… — я пожимаю плечом. — Это было бы просто неловко: быть Воином Без Меток На Доспехах и умереть от змеиного яда.

Он издает звук, который почти напоминает смех.

— К тому же, сомневаюсь, что та змея смогла бы поднять твой меч, так что твоя смерть была бы напрасной тратой таланта.

И снова он — этот хриплый звук неприкрытого веселья.

Как бы я хотела это видеть. Как бы я хотела узнать, умеют ли демоны улыбаться.

Его дыхание замедляется. Это заставляет что-то внутри меня сжаться. Тревога? Паника? Ядам нужны либо противоядия… либо с ними нужно бороться. Он не может поддаться. Я не позволю. Мне нужно заставить его говорить.

— Ты всегда хотел быть рыцарем?

— Хотел? — Он произносит это слово так, будто оно чужое. Он качает головой. — Я стал рыцарем, чтобы выжить.

Я хмурюсь.

— Ты… ты голодал? — Я помню, с какой яростью он говорил мне, что я совсем его не знаю. По какой-то причине я не могу представить Рейкера человеком, у которого чего-то нет. Он кажется тем, кто способен просто взять то, что ему нужно.

— Мы голодали, — говорит он. — Мой отец был рыбаком. Мать — швеей. В один из сезонов вся рыба прибилась к берегу мертвой. К зиме у нас закончилась еда. Мои братья и сестры превратились в обтянутые кожей кости. Вопреки желанию родителей, я записался в рыцари королевской гвардии. Жалованье позволяло им кормиться. — Я замечаю, что он говорит о своей семье в прошедшем времени. Я думаю обо всех тех предположениях, которые я о нем строила.

Меня затапливает стыд. Не знаю, почему я априори решила обратное. Ведь это история многих воинов. Король обеспечивает их и их семьи едой. Многие из них гибнут — на тренировках или в битвах. Это жестокая жертва.

— И ты просто… очень хорошо умел убивать? — спрашиваю я.

— Я хорошо умел делать всё, что требовалось, чтобы они выжили, — отвечает он. Его голос становится глубже. Грубее. — Чем выше я продвигался, тем больше еды они получали, поэтому я стал лучшим.

— И это сработало? — спрашиваю я, гадая, не слишком ли я лезу в душу. Гадая, не замолчит ли он в любую секунду. — Стоило ли оно… всё это… того?

Его дыхание становится всё более тяжелым, словно тело ведет яростную борьбу. Это хорошо. Если его реакция на яд хоть немного похожа на мою, то его сердце сейчас несется вскачь, а голова пульсирует от боли. Ему нужно отвлечься.

— Нет, — говорит он, и это единственный раз, когда я слышу в его голосе хотя бы тень эмоций.

Я чувствую, как в нем поднимаются колючки. С тем же успехом он мог бы выставить между нами свой меч. Я задела что-то болезненное, а я знаю, насколько проще возводить стены, чем разрушать их.

— Я тоже потеряла семью, — негромко произношу я.

Я думала, он скажет, что ему плевать. Или велит замолчать. Но он молчит. Он просто сидит… будто слушает.

— Это случилось в одну ночь. — Я сглатываю подступивший к горлу комок.

— Кошмары, — хрипло произносит он.

Я киваю.

— Именно это мне и снится. Каждый раз, когда я засыпаю достаточно глубоко. Та ночь, когда всё изменилось. Я была единственной, кто выжил. — Я издаю прерывистый вдох. — И я бы хотела, чтобы на их месте была я.

— Дойти до конца — это поможет тебе свершить месть? — спрашивает он. Должно быть, он полагает, что я использую чашу с магией для осуществления своего плана.

Я киваю.

— А ты?

Он кивает в ответ.

Я опускаюсь на пятки.

— Значит, у нас есть кое-что общее. Бесчестные намерения. — Я наклоняю голову. — Впрочем, я и не ждала ничего иного от самого жестокого воина короля.

Он просто смотрит на меня из темноты своего капюшона.

— Я знаю, это эгоистично, — говорю я. — Наш мир умирает. Люди страдают. Но… но с той самой ночи внутри меня зияет дыра. Она растет, пожирая всё вокруг. Каждая крупица сострадания или доброты… я чувствую, как они увядают. Я не хочу заботиться обо всех остальных. Я заботилась о своих близких, и их больше нет, и мир стал от этого только хуже. — Глаза начинает жечь. Я слабо улыбаюсь. — Я знаю, что это неправильно. Но я бы обменяла каждого человека в этом мире на них. Не колеблясь. — Я качаю головой. — Это неправильно, но это правда.

— Я понимаю, — говорит он.

— Конечно, понимаешь, — отвечаю я. — Ты же демон.

Он снова издает этот звук — то ли усмешку, то ли вздох разочарования. Едва слышный… но он есть. Я всматриваюсь в темноту. Он смотрит в ответ. Интересно, что он видит? Я чувствую исходящий от него жар, его лихорадочную кожу прямо перед собой, когда слегка придвигаюсь ближе.

И тут я осознаю: на нем нет маски. Только капюшон.