Одно то, что Тимур сам занимает пол этажа говорит, как высоко глава семьи Шардановых ценит своего старшего сына. Почему тогда тот платит ему такой нелюбовью? Почему он готов уничтожить дело собственной семьи?

Хотя что мне до проблем Шардановых, когда своих выше крыши. К примеру, мои документы.

С одной стороны, я хочу поскорее получить паспорт и восстановленное свидетельство о рождении Стефании. С другой, как только паспорт будет у меня на руках, я тут же стану Шардановой. А я не скажу, что к этому готова.

Одно дело просто переехать жить в другую часть особняка.

Меня мало трогает роскошь, которая теперь окружает нас с дочкой — в конце концов можно напрячь воображение и представить, что мы живем в отеле. Дорогом люксовом отеле, в который я выиграла счастливый лотерейный билет.

А вот замужество, пусть даже фиктивное — это совсем другое.

Оно меня страшит. Пугает.

И дело даже не в Тимуре. Вообще не в нем.

Не могу отделаться от чувства, что как только я стану Шардановой, на мне появится какое-то клеймо. Как проклятие.

Что касается свидетельства о рождении, я его даже в дом приносить боюсь. Кажется, стоит ему только попасть мне в руки, его обязательно увидит Мирон. И сразу поймет, чья дочь Стефания.

Мне нужен надежный сейф или банковская ячейка.

Или и то, и другое. Может, спросить Тимура?

Видимся мы с ним мало, пересекаемся только на завтраках. Учитывая, сколько в его крыле комнат, это несложно. К ужину Тимур приезжает редко, где он проводит время, я понятия не имею. А спрашивать об этом мне даже в голову не приходит.

Нам со Стефанией каждой отвели отдельную комнату, и это абсолютно лишнее. Дочка не привыкла спать одна, и на ночь я все равно забираю ее к себе. Но открыто говорить об этом не смею, для всех мы должны поддерживать видимость настоящей пары. Поэтому когда сегодня привозят мебель для детской, я лишь молча наблюдаю, как ее выгружают и собирают.

Зато Стефания в полном востороге. Носится по всему особняку, спускается по лестнице вверх-вниз, ждет не дождется, когда все будет готово.

Это должна быть настоящая комната для принцессы. Мы выбирали ее по каталогу втроем — я, Стефания и Тимур, и это было очень непривычное ощущение. Раньше все решения, которые касались дочери, я принимала сама. А здесь кому-то еще оказывается интересно, в какой кровати будет спать мой ребенок. Или какого цвета будет мебель в ее комнате.

Хотя не могу сказать, что Тимур рвется заменить Стефании отца. Он скорее за ней наблюдает и ведет себя с осторожностью человека, который не имеет никакого опыта общения с детьми.

Во двор въезжает автомобиль, и судя по водителю, я определяю, что авто — из многочисленного автопарка Шардановых. Понимаю, что не ошиблась, когда охранник открывает заднюю дверь и из салона выходит Герман.

Даже из окна второго этажа видно, как он похудел за эти пару дней. Парень ступает медленно, охранник подходит вплотную наверняка, чтобы поддержать, если вдруг тот свалится.

Младший Шарданов поднимает голову, и я быстро делаю шаг в сторону от окна, прячась за шторой. Не хочу, чтобы он думал, что я за ним слежу.

Я сделала все от меня зависящее, чтобы Герман остался жив. Мне не доставило удовольствия видеть его умирающим от анафилактического шока. Но я все еще не могу забыть язвительный и высокомерный тон, оскорбительные слова и несправедливые обвинения. А мой ребенок был всему свидетелем.

И это мы с ней всего лишь сидели в холле особняка. Представляю, что он скажет, когда узнает, что скоро я и Стефания станем полноправными членами его семьи. Даже думать об этом не хочется.

Я не верю, что Герман переродился за несколько суток. Не верю, что его перестало нести, а люди для этого небожителя больше не делятся на категории и подвиды.

Иду проверить, как продвигаются дела в детской и когда слышу за спиной негромкий оклик, то поначалу даже не обращаю внимания. Считаю, что мне послышалось.

Только нет, не послышалось.

— Аглая! — теперь уже звучит гораздо громче, и я узнаю голос Германа. Оборачиваюсь.

Он стоит в широком проеме, отделяющем «наше» крыло от остальной части особняка, но границу не нарушает. Я выжидающе смотрю на парня, так и застыв вполоборота.

— Аглая, я... — Герман делает глубокий вдох, словно собирается с духом. — Можно тебя на пару слов?

— Это обязательно? — спрашиваю совершенно искренне. Мне не доставляет никакого удовольствия видеть его душевные муки. — Если ты хочешь указать нам с дочерью наше место, то поверь, я хорошо его знаю.

Парень поднимает голову, и я вижу в его глазах удивление, смешанное с чем-то, что мне очень хотелось бы принять за раскаяние. Но я не стану так рисковать.

Не здесь и не с Шардановыми.

— Нет, Аглая, — и впервые я вижу, как уголок его губы подрагивает, а затем слегка едет вниз. — Я хочу попросить у тебя прощения.