– А Богдан? – спросила уже тише.

– Засветился еще раз.

Она побледнела так резко, что это стало заметно даже в сумерках.

– Где засветился?

– На трассе. Голосовал на обочине.

Леська уставилась на него, часто моргая.

– Голосовал?.. – повторила, не сразу понимая. – То есть… сам? Его никто не заставлял?

– Сам, – кивнул Олег.

– Ничего не понимаю, – шепнула она. – Куда он подался? Зачем? Еще и по доброй воле? Разве ему дома было плохо?

Вопросы посыпались один за другим, как сухой горох по полу. Стахович скользнул взглядом по ее лицу. По заострившимся скулам. По губам, которые она искусала до крови. Утонул в глазах, казавшихся неестественно большими на ее осунувшемся лице. И дальше…

На столе в кухне уже было накрыто. Белая скатерть, от которой он когда-то ее отучал – марко, глупо, старомодно, а она все равно стелила. Глубокая супница. От солянки шел густой, острый пар. На тарелке горкой лежали пироги – румяные, аккуратные, как будто в этом доме не сходили с ума уже вторые сутки, а просто ждали гостя к ужину.

Пока он был в больнице, изнемогая от неизвестности, Леська готовила чертову солянку. Потому что он попросил…

– Так, – сказал он вдруг. – Сначала есть.

Леся моргнула.

– Что?

– Сначала поешь, потом поговорим.

– Олег, ты издеваешься? – простонала она. – Я спрашиваю тебя про сына, а ты мне…

– А я тебе говорю – сядь и поешь. Сын твой жив-здоров. А ты себя в могилу загоняешь.

– Наш… – шепнула Леська. Стахович резко кивнул, соглашаясь с ее уточнением. И про себя повторил – наш… наш сын. Примерял на себя… Посмотрел на Леську. Подивился тому, как ладно на него садится это ее «наш».

– Поешь.

Он чуть ли не силой подвел ее к столу. И вроде не грубо действовал, но все равно казалось – перегибает. Подвинул стул. Надавил ладонью на плечи, вынуждая Лесю присесть. Снял ветровку, бросил на спинку соседнего стула, закатал рукава. Налил ей солянки. Пододвинул хлеб. Ложку.

– Ешь.

Леська покачала головой.

– Олег…

– Леся.

– Ну не лезет!

Стахович шумно выдохнул. Опустился на стул рядом. Посмотрел на нее. Потом на тарелку.

– Хорошо, – сказал неожиданно спокойно. И прежде чем Леська сообразила, что он задумал, взял ее за локоть, дернул на себя и усадил к себе на колени.

Она ахнула. Чисто от неожиданности.

– Олег!

– Сиди смирно.

– Ты что делаешь?..

– Кормлю тебя. Как маленькую. Давай, за папу…

Ксюша, стоявшая в дверях, округлила глаза, а потом как-то очень быстро и очень тактично ретировалась. Вот и умница.

Леська же замерла у него на руках, наливаясь румянцем. Даже в таком состоянии умудрилась смутиться. Ее тонкая спина напряглась под его ладонью. Он ласково провел между лопаток. Подцепил ложкой немного солянки. Подул. Поднес к ее губам.

Леся смотрела на эту ложку так, будто он предлагал ей яд.

– Олег…

– Рот открыла!

От автора: друзья, наш моб продолжает Тала Тоцка

6.2

Она, не веря до конца, все же послушалась. Проглотила. Он зачерпнул еще одну ложку:

– За Богдана.

Леся сдалась и тут. Поразительные вещи происходили… Сказал бы Стаховичу кто-то еще вчера, чем он будет заниматься – не поверил бы. Но к удивлению, его вообще ничуть не бесило происходящее, хотя обычно чужая слабость всегда раздражала до зубовного скрежета. Вызывала почти физическое отвращение. Не только в случае баб, в случае мужиков тоже. В первом, потому что он слишком хорошо знал, сколько в этой самой слабости лжи и расчета присутствует. Во втором… Потому как… Ну что ты за мужик вообще, если развесил сопли?!

А с ней…

С ней все было не так.

Всегда не так. С первой встречи.

Он кормил ее с ложечки, как ребенка, а внутри не было ни брезгливости, ни раздражения. Только какая-то тяжелая, вязкая нежность, от которой самому становилось не по себе. И еще – странное, почти дикое удовлетворение от того, что она сидит у него на коленях. Маленькая. Теплая. Живая. И послушно ест из его рук.

– Еще, – сказал он, когда она проглотила вторую ложку.

– Не хочу…

– Мне плевать.

– Ты ужасный человек.

– Я в курсе.

– Деспот.

– Можешь называть меня хоть чертом лысым, только поешь.

Она вздохнула. Но рот открыла.

Третья ложка. Потом четвертая. Потом кусочек пирога. Потом еще немного супа.

Стахович чувствовал, как она понемногу расслабляется. Тяжелеет, засыпая прямо над столом.

– Молодец, – шепнул он, когда от тарелки осталась почти половина. – Моя девочка.

– Я не девочка, – пробормотала Леся. Стахович хмыкнул. За сегодняшний день она с ним спорила, кажется, больше, чем за все двадцать лет до этого.

– Я в курсе. Приложил к этому, знаешь ли, руку...

То есть не руку, конечно… Но Стаховичу не хотелось Леську шокировать.

– Ты обещал рассказать о Богдане.