Яркая блузка, широкая юбка, массивные сияющие и значимые украшения, собранные в дреды волосы – она выглядит точно так, как всегда.

Стойкой. Неуязвимой. Вечной.

– Ясмин! – выкрикиваю было я, но голос на эмоциях срывается.

Бабуля сидит у дотлевающего костра и, напевая себе под нос какую-то мелодию, жарит нанизанное на палку яблоко.

Подхватив подол непривычно длинного для этой жизни платья, подбегаю к ней и практически падаю в колени.

– Ба-а-а, – голос дрожит, словно это слово разрывает меня изнутри. Как же редко я к ней так обращалась. – Ты здесь… – обнимаю руками, боясь одновременно и того, что она исчезнет, и того, что она вовсе не существует. – Боже, ты здесь… – с огромной благодарностью принимаю то, что она реальна.

Глаза щиплет, грудь сдавливает болью, дыхания толком нет, но все это второстепенно. Я не могу оторвать взгляда от ее улыбающегося лица.

– Долго же я тебя ждала.

– Долго? – повторяю я растерянно, суетливо растирая скатившиеся по щекам слезы.

– Долго. Долго, – подтверждает Ясмин добродушно, возвращая внимание к яблоку. Кожура начинает обугливаться, и по воздуху расточается терпко-сладкий аромат. Как ни странно, но именно эта незначительная деталь привносит в царящий вокруг нас хаос равновесие. Ну и сама бабушка, конечно же. Большей частью она. – Ты же упрямая. Сопротивлялась, – журит ласково.

– Да я не знала, что ты ждешь… – бросаю я сбивчиво. – Если бы я только знала… – акцентируя, усиливаю нажим, но так и не заканчиваю.

Ясмин обращает на меня взгляд – теплый и милосердный, наполненный той самой мудростью, которая смиряет все деструктивные эмоции.

– Нет, ты не хотела знать, – констатирует ровно, и я больше не смею спорить. – Присядь уж... – кивает на свободную часть бревна рядом с собой. – Поговорим.

Я поднимаюсь и послушно устраиваюсь, куда велено.

– Твой инсульт… – выдыхаю рвано, ведь эти два слова будто режут меня изнутри. Пауза. А после спешно, будто в попытке сбросить с души тягостный груз, признаю: – Это я виновата!

– Нет, не ты, – отсекает Ясмин твердо, не поднимая головы. Дальше за яблоком следит. Аккуратно поворачивает его над углями, словно обсуждаемая тема не важнее того, чтобы фрукт пропекся равномерно. – Меня наказали, – информирует сухо.

А меня будто обухом по голове бьет.

– Что ты такое говоришь? – выпаливаю, поддаваясь мгновенной панике.

Бабушка вскидывает взгляд. И ее глубокие, невероятно мудрые глаза пронизывают меня насквозь, открывая то, что я не готова увидеть.

– Погрей руки, – говорит мягко, и я понимаю, что вся дрожу.

Когда протягиваю ладони к костру, тремор еще выразительнее становится. Жар опаляет кожу, но озноб покидает тело не сразу. Пока безмолвно сижу, Ясмин, нашептывая какую-то молитву, водит вокруг моей головы свободной рукой. От этого в затылке горячо становится. Постепенно это тепло разливается по всему организму.

– Наказали за что? – наконец, выдавливаю из себя, не отрывая взгляда от костра.

– За то, что пошла против высших законов и попыталась изменить то, что изменению не подлежит, – отвечает бабушка спокойно, словно это давно известный и не стоящий обсуждения факт.

Меня же словно тяжелым саваном накрывает. В груди с такой силой все сжимается, что напрочь отключается способность дышать. Жар костра тускнеет, и все вокруг становится блеклым, расползаясь перед глазами, как размытая акварель.

– О чем ты? – шепчу ослабевшим голосом.

Ясмин с ответом не торопится. Медленно проворачивает яблоко, как будто у нас с ней в запасе не меньше сотни лет.

– Я думала, что знаю, как защитить тебя, но... – запинается, не сумев подобрать достаточное количество слов. – Вы с Фильфиневичем связаны узами, которые нельзя разорвать. Без последствий нельзя! А я, старая дура, решила, что смогу, – ее голос становится резким, почти грубым. – Я бросила тебя в огонь, не понимая, что делаю.

– Нет, ба, нет… – пытаюсь сопротивляться, но быстро теряю запал.

Ясмин не смотрит на меня. Сосредотачивает все свое внимание на пылающих углях, будто с их раскаленных граней считывает все ответы.

– Теперь только ты можешь все исправить. Ты должна принять свою судьбу, Лия. Иначе... Все повторится. Вы оба погибнете.

Эти слова как ножи, которые проходятся по моему нутру с частотой иглы швейной машинки.

– Принять? – шиплю задушенно. – И ты теперь мне это говоришь?! Как я могу это принять?! Это ведь... Это… Это абсолютно точно невозможно принять!

– Возможно, – строго перебивает бабушка. – Соберись. Это в твоих силах.

Я обмираю, ощущая, как за грудиной разрастается необузданная буря – шквал боли, гнева и отчаяния. Ребра распирает так люто, что кажется, этот чертов забор вот-вот вынесет.

– Ты и понятия не имеешь, что я чувствую! – кричу Ясмин, выплескивая часть того, что уже прорывает все барьеры.

Этот вопль, разрывая воздух, эхом от небес отражается. Пространство сотрясается, трескается и вдруг распадается на осколки.