В темноте мелькает слабый отблеск света – это мерцание в глазах, которые до сих пор скрыты от меня. Всем своим естеством цепенею. И все же, когда Люцифер смещается еще ближе, и мы, наконец, сталкиваемся взглядами, я взрываюсь. Внутри все рушится, будто ему удалось уничтожить саму основу моего существования.

Волна оглушительной мощи прокатывается через меня, разбивая на атомы. Я не знаю, что сильнее – страх, боль или гнев. Все сливается в один сумасшедший импульс, который я не могу выдержать.

– Сколько сдерешь за полный рот? Хочу кончить тебе в горло, – задвигает Фильфиневич с тем же ледяным презрением.

А мне кажется, словно он меня бьет. Безжалостно. Наотмашь.

Не отвечаю. Нет такой возможности. Вместо этого, поймав такт новой песни, тянусь руками к белоснежной рубашке Люцифера. Высвободив верхние пуговицы, веду ладонями по раскаленной коже. Пальцы тут же обжигает, меня начинает нещадно трясти. Но я с диким азартом следую задуманному – поднимаюсь и сажусь на Фильфиневича верхом. Обвиваю бедрами и так крепко сжимаю, что будь мы обнаженными, его бессовестное хозяйство уже оказалось бы у меня между складок.

Фильфиневич, как случалось раньше, в омут с головой не бросается. Заклеймив мои ягодицы руками, жадно сжимает их и застывает. Позволяя мне и дальше держать инициативу, настороженно наблюдает.

Его мышцы каменные, но сама по себе грудная клетка движется без каких-либо рывков – медленно поднимается и так же неторопливо опускается. Похоже на то, что он научился отлично балансировать между яростью и похотью.

Но глаза выдают. Выдают с лихвой.

Этот люто голодный, наполненный бездной желаний взгляд крайне сложно выдержать. Меня прожаривает до глубины души, и я, содрогнувшись, поспешно опускаю веки вниз.

Тянусь к Фильфиневичу, почти касаюсь его губами. Между нашими лицами скапливается шпарящий конденсат дыхания.

«I've been dying just to feel you by my side[3]…» – эта проклятая фраза звучит как предупреждение. Она пронизывает нас, словно острие копья. Сбивает еще ближе. Спаивает и окутывает ядовитыми парами обреченности – той самой, когда кажется, что терять уже нечего.

Когда приходит понимание, что страстных стонов из дешевой песенки недостаточно, я начинаю двигать тазом. Темп разнится – то тягучий и глубокий, как тантра, то резкий и остервенелый, как вырвавшаяся наружу злость.

И вот он, рубеж, настигнут.

Жестко сжав упругую, но все же чрезвычайно мягкую плоть моих чувствительных ягодиц, Люцифер пошло толкает мне между ног член. Толкает так, будто хочет не просто войти, а захватить, подчинить и раздавить. Из моей головы ускользают мысли о сопротивлении. Да, мать вашу, в принципе любые мысли! Цепляясь за край сознания, дергаюсь, пытаюсь вырваться, но руки Димы обхватывают плечи. И они как оковы – крепкие и неумолимые. Пленяют тело, чтобы рот мог завладеть губами.

Контакт короткий. Мимолетный. Как ослепляющая вспышка.

Это не поцелуй. Это рывок. Звериный укус. Метка, оставленная не на коже, а гораздо глубже – там, где уже не стереть.

У меня внутри все сжимается – не одна лишь грудь, а все мое пропащее существо. Сжимается как пружина, готовая выстрелить, дай Люцифер только волю.

Боль смешивается с желанием, ненависть – с отчаянной жаждой большего. Доли секунды, и я чувствую, будто меня разрывает и сразу же собирает заново.

За один краткий миг меня заполняет горький и резкий, до одури специфический вкус Фильфиневича. И это, черт возьми, как инфекция, которая внезапно пробила старые прививки. Болезнь распространяется быстро, мгновенно отравляя все внутри.

Голова кружится. Все тело слабнет. А сердце бьется так, словно решилось, наконец, самолично протоптать себе дорогу на кладбище.

Ассоциацией с этим страшным местом для меня являются дети. Этот образ пронзает сознание, и вслед за ним, как ножом по нервам, приходит мысль о еще неродившемся ребенке Димы.

Озноб проносится по телу, острый и болезненный, словно меня ударило молнией. Подскочив, я толчком вырываюсь из хватки Люцифера.

Оказавшись над ним, застываю. Он смотрит с гневом и осуждением, будто я ему что-то должна.

Злость переполняет меня до краев. Едва удается скрыть, когда с недобрым намерением трусь грудью о лицо душегуба.

А потом… Решительно прижимаю колено к его члену.

Наши взгляды встречаются: мой – вызывающий, его – пылающий.

– Не смей больше заказывать мои приваты, – растягиваю с непредумышленным придыханием, которое саму меня неимоверно бесит.

В уголках губ Фильфиневича появляется едва заметная усмешка – не удовлетворенная, а скорее хищная, как у зверя, играющего с добычей.

– А то что? – выпаливает он грубо. – В этой продажной дыре у тебя права голоса нет. Все на торг. Сколько надо отбашляю, и ты, забыв про свою святую ненависть, раздвинешь ноги шире, чем эти ебаные двери.

Я вздрагиваю, но тут же проклинаю себя за эту слабость.

– А то я убью тебя, – высекаю решительно и злобно.

Скрипнув зубами, переношу вес, чтобы с отчетливой силой надавить на его блядскую палку.

Лицо Фильфиневича искажается.