Не самым деликатным образом выпутываюсь из объятий. Отхожу, притворяясь, что собираюсь выбросить стаканчик. На деле же ищу пространство, чтобы вернуть себе стойкость.

Я не заслуживаю близости.

А даже если бы и заслуживала, она мне не нужна. Сердечная привязанность всегда заканчивается болью.

– Мадам использует любую возможность, лишь бы выставить все так, будто оказывает помощь, за которую ей должны быть обязаны до конца жизни, – не унимается Мира, тараторя с такой легкостью, будто это ее единственная миссия. – Но правда в том, что в «Empire Noir» уже месяц нехватка танцовщиц – с тех самых пор, как стало известно о беременности одной из девочек. Видела бы ты, какой скандал Мадам закатила!

– Прикуси язык, Мира, – резко обрывает Аврора, впиваясь в рыжую остерегающим взглядом. – Эта информация не для обсуждений.

– Я просто… – начинает было Мира, но наткнувшись на очередной строгий взгляд Авроры, замолкает.

Дверь гримерки распахивается, и, как это уже было ранее, затихают и все остальные.

На этот раз Мадам появляется в сопровождении мужчины. Высокого, статного, с той утонченной харизмой, которую дает раскормленная возрастом уверенность в себе. Впрочем, и стрижка, и идеально сидящий дорогой костюм, и массивные мужские побрякушки – часы, браслет, запонки и печатка – все в его облике подчеркивает влияние и власть.

Его хищный взгляд скользит по помещению и останавливается на мне.

– Эта девочка с первого выступления произвела фурор, – заключает он сугубо деловым тоном, обращаясь к Розе Львовне и продолжая, будто скальпелем, препарировать мое лицо. – В ней что-то есть… Какая-то смесь свежести и мистики. Это цепляет.

Когда его въедливый взгляд соскальзывает на мое практически голое тело, я вся напрягаюсь.

Сетка боди вновь становится горячей и липкой, будто отлита из расплавленного воска. А ремни портупеи, прежде просто тугие, начинают сдавливать до онемения тканей.

– Она не просто танцует, – продолжает мужчина, откровенно меня разглядывая. – Она жжет. Поджигает весь зал. О таланливых людях часто говорят «Поцелован Богом». Тут я бы сказал «Поцелованная дьяволом», – в его голосе звучит восхищение, но отдает оно не теплом одобрения, а чистым расчетом. – Дай ей лучшее время, лучшие костюмы, лучшие треки… Пусть вот этот шершавый ретро-эффект старой пленки перед проигрышем станет ее визитной карточкой. Наносите на каждую композицию. Я хочу, чтобы у мужчин, как у собаки Павлова, выработался на этот звук безусловный рефлекс. Чтобы, когда Амелия еще была за кулисами, у них от предвкушения начинались бы судороги. Чтобы они спускали в штаны, даже не видя ее.

Меня словно обливают кипятком.

Как можно рассуждать подобным образом?! Будто я вещь, инструмент, чертова функция!

Внутри меня клокочет яростное возмущение. Стискиваю зубы, чтобы не дать ему прорваться.

– Думаете, потянет, Петр Алексеевич? – в тусклых глазках Мадам вспыхивает жадный интерес.

– Она уже тянет. Эта девочка станет нашей курицей, несущей золотые яйца.

– Хм, – выдает Мадам, не отрывая от меня взгляда. – Недурно.

– И главное, – выделяет мужчина внушительно. – Сделай ее недоступной. На приват сразу ставь тройной ценник. Пусть клиенты понимают, что за нее придется побороться.

Горячий прилив крови к лицу затопляет меня чем-то горючим. Вспыхиваю, словно превращающийся в труху деревянный столб времен инквизиции.

– Ну что, слышала? – голос Мадам холодный и резкий. – Придется соответствовать своему ценнику.

– Я не товар, – не выдерживаю я, чувствуя, как внутри все сжимается от ее слов.

Мадам хмыкает. Ее мерзкая усмешка становится шире.

– Ты то, что приносит деньги, детка, – бросает она небрежно. – А деньги – это все, что здесь имеет значение.

Эти слова бьют под дых. Уничтожают все шансы сохранить достоинство. Внутри меня кипит ярость. Но я упрямо остаюсь невозмутимой внешне, не позволяя никому увидеть свое поруганное нутро.

Дверь захлопывается. В гримерке вновь воцаряется тягостная тишина. Тягостная, но непродолжительная. Спустя неполную минуту она нарушается едким шепотом и неприятными смешками, сопровождаемыми косыми взглядами.

– Ммм, звезда, – с кривой улыбочкой бросает Фрида, попутно важно поправляя макияж.

Аврора, не удостаивая меня взглядом, завистливо хмыкает.

Я притворяюсь, что мне плевать. Но внутри все равно разрастается негодование.

Разве я сама этого хотела?

Едва Аврора отправляется на сцену, а Фрида скрывается в ВИП-зоне, я аккуратно наседаю на Миру по незакрытым вопросам.

– Эта девушка, которая забеременела… – обычно я в диалогах, как слон в посудной лавке, но в этот раз захожу деликатно. Выдерживаю все нужные паузы. Голос сохраняю нейтральным. Попутно занимаюсь своими делами – сменяю костюм и берусь за обновление макияжа. – Мне показалось, или о ней нельзя говорить? – задавая вопрос, внимательно слежу за реакциями Миры через зеркало.

Она дергается и мажет помадой мимо контура губ.