– А что тебя так веселит, Ривкерман? Может, ты забыла, как я делала домашку за двоих? Как писала за тебя контрольные и лабораторные? Как придумывала танец, чтобы ты могла выступить на школьном концерте? Как таскалась с тобой на Привоз, потому что ты одна боялась впаривать народу сомнительных песелей? Или как я по твоим просьбам уговаривала бабушку делать для тебя расклады? Я поддерживала тебя всегда и во всем, даже когда твои выходки казались мне странными!

Честно? Саму от себя коробит.

Помощь – на то она и помощь, что делается безвозмездно и от души. Если ты ждешь что-то взамен или в острый момент ставишь в упрек – грош цена твоим усилиям.

Но иногда эмоции одолевают нас, как стая демонов, и мы уже не можем закрыть свой поганый рот.

Реня тоже не останавливается.

– Да? А к кому ты бежала, когда тебя в школе тюкали?! – безжалостно тычет в старую рану.

Тут стоит отметить: я не подозревала о ее существовании. Всегда убеждала себя, что никакой буллинг меня не задевает.

Гребаный Фильфиневич!

Это из-за него я стала такой уязвимой. Вылезло даже то, что когда-то успешно преодолевалось.

– А ты к кому, когда твоя пьяная мать приводила очередного хахаля?! – толкаю я, прежде чем соображаю продышать свою боль.

И, Боже мой, сразу же жалею!

Но извиниться мне Рената не дает.

– Ты, блин, как всегда, играешь в святую?! Такая вся правильная! Непогрешимая! А на деле – жалкая! Ты всегда была жалкой, Лия! Зависимой от того, чтобы быть нужной! Ты думала, это великодушие? Да ты просто боялась быть никем! – выпаливает с безудержным ожесточением. – А сейчас что? Большой звездой себя почувствовала? Думаешь, что все мужики у твоих ног? Так получается, что не все! Самый важный признает и других! Ты из-за этого такая сука?! Бедную Беллу готова убить!

Остервенелый поток этих слов проламывает мою защиту, словно грязная вода дамбу, заполняет нутро и топит душу в тягучей боли.

– Ах вот как?! – кричу, загоняя подругу в угол.

– Так, девочки, хватит, – встревает Фрида. – Сейчас Мадам придет и всыпет всем.

Но я не в том состоянии, чтобы к кому-то прислушаться.

– Почему же ты, Реня, все это время цеплялась за меня, если я такая ужасная? Почему без меня ни шагу не могла сделать?

– Потому что ты… – подруга осекается. Ее глаза блестят от подступивших слез, но она сдерживается, пытаясь сохранить достоинство. – Потому что ты была всем, что у меня есть, – выталкивает она тихо, но все еще сердито. – До того, как ты нас всех бросила!

С силой пихнув ладонью ближайшую стойку, уходит в сторону и выбегает из гримерки.

Я застываю, словно меня гвоздями прибили. Смотрю Ренате вслед и без конца прокручиваю сказанное.

«До того, как ты нас всех бросила…»

Острие этой фразы снова и снова врезается в сердце, вспарывая его, как скальпель, и усугубляет и без того невыносимое чувство вины.

«Я сама во всем виновата», – вот где истина.

Эта истина выедает плоть, увеличивая площадь того мрака, что давно обосновался во мне.

Как собрать себя в кучу после этого?

Злюсь, но отправляюсь на поиски Ривкерман.

Долго блуждать не приходится. Как заядлую курильщицу, нахожу ее в отведенном для этой пагубной привычки месте. Она сидит с сигаретой, уткнувшись в телефон. Из динамика звучит какая-то задорная туфта. Стараясь не плакать, Реня горько, вперемешку со всхлипами, смеется.

Вскидывает голову, когда я хлопаю дверью. И застывает.

В этот момент я понимаю, что «туфта» из ее мобильного – моя глупая болтовня.

Внутри все скручивает, словно внутренности сжимает невидимый кулак. Дыхание перехватывает, а мышцы лица подрагивают от усилий сдержать подступающие слезы. Прислонившись к холодной стене, пытаюсь подавить тяжелые эмоции и выдохнуть что-то адекватное.

– Чтобы сказать человеку, что он неправ, необязательно его унижать, – без долгих вступлений критикую ее действия. А следом и свои: – Чтобы выразить свою обиду, нельзя задевать чужие чувства, – сглатывая, замолкаю. Беру паузу, прежде чем тихо, но твердо завершить: – Мы обе неправы, согласна?

Сканируя лицо Рени, жду ее реакции.

Несколько долгих секунд – ни слова. Только шмыганье носом и треск догоревшей до фильтра сигареты. Тушит подруга окурок с такой силой, что по дну металлической пепельницы разносится скрежет.

– Это ты типа извинилась? – выдает, наконец.

Смотрит на меня пристально, будто желая проникнуть мне в голову. Да и голос все еще напряжен – слышатся в нем и гнев, и боль.

– Да, – отвечаю вроде как спокойно, но на самом деле от волнения даже в висках стучит.

Реня всплескивает руками, затем, будто в замешательстве, разводит ими. Мне уже кажется, что все бесполезно, что точка невозврата пройдена… Как вдруг Ривкерман, шумно выдыхая, расслабляет плечи. И я понимаю: сдается.