– Ты меня так разозлила, – пыхтит обиженно, но уже как-то до щемящего по-родному. – Я ведь не хотела… Не хотела тебя ранить, Лия. Поэтому молчала о том, что Фильфиневич ходит на приваты к Белле. Только поэтому! Но была и правда в твоих словах… Я слишком много на тебя навешивала.

При упоминании последних имен внутри меня с готовностью взрывается настроенная на этих двоих бомба. Острые осколки разлетаются по телу, решетя плоть, дробя кости и рассекая вены.

Лицо напрягается, будто эти эмоции еще можно замаскировать.

– И ты была права, Реня… Я охотно тащила. Но в какой-то момент не смогла. И сейчас… Все еще не могу. Именно это заставляет меня держаться подальше. Только это.

***

Своим неизменным присутствием в моей жизни Фильфиневич словно намеренно разжигает в моем треклятом мраке огонь. Выкупив все приваты на месяц вперед, гребаный собственник не только не оставляет шансов другим мужчинам, но и лишает меня возможности отвлечься от этой адской боли.

Мадам ликует: сумма, которую он заплатил, равна цене квартиры в Дубае.

Среди клиентов же растет агрессивное возмущение. Их раздражает та недоступность, которой возжелал Петр Алексеевич. Она создает ощущение, словно я – редкий трофей. Ощущение ложное, конечно же. Но самообмана достаточно, чтобы толстые кошельки думали, будто меня нельзя упускать. Чем дальше я от них, тем больше они меня хотят. А богатые мужчины не привыкли слышать «нет». Раздражение перерастает в манию: кто-то пытается обойти правила клуба и договориться со мной лично, кто-то устраивает безобразные пьяные сцены и швыряет свои грязные деньги прямо в меня, а кто-то пытается взобраться ко мне на помост.

К счастью, с пониманием важности моей персоны, охрана работает на порядок лучше – исправно избавляет от всякого мусора.

Я внушаю себе, что все эти эскапады за гранью моего восприятия.

Танцуя, представляю, что я за стеклом. Яркий свет софитов и колебания музыки – весь мой мир. Но это не снимает перманентного внутреннего напряжения из-за присутствия Люцифера.

Рената права, называя меня сукой. Я против него тоже святую инквизицию сотворила.

Раз танец – единственная возможность отомстить за все муки, переношу в реальность то, что выжжено в душе.

Сегодняшнее выступление – отражение нашей первой совместной жизни. И это, естественно, лишь начало конца.

Wardruna «Helvegen» – композиция прорывается в застывший зал ветром. Благодаря идеальной системе звука, каждая нота становится осязаемой, заполняя пространство, словно древняя магия.

Над сценой витраж. В витраже – мерцающий крест.

Я на коленях. Руки сложены в молитве. Глаза прикрыты.

Сохраняется гробовая тишина. Кажется, даже музыка не смеет ее нарушить. А вот барабаны, как боевой клич викингов – легко. Они ведь захватчики. Этот глухой неумолимый ритм пробуждает мою память и доводит тело до озноба.

Освещение меняется. Сначала сцена окрашивается алым цветом, как разлитая по равнине кровь. А потом наступает внезапная тьма. Ночь. Ее хватка длится лишь доли секунды, но за это время я встаю с колен и перемещаюсь в другую часть площадки.

И снова красный. Практически вишневый. В нем мелькают тени, словно живые участники того самого побоища, о котором я кричу. Зал не сразу находит среди них меня.

А когда находит, ахает.

На мне подобие монашеского одеяния – черное боди с белой стоечкой и длинная темная юбка с разрезами до самой талии.

Kven skal synge meg

I daudsvevna slynge meg[1]?

Едва начинается баллада, принимаюсь танцевать. Движения рваные – в них боль, отчаяние и сопротивление. Тонкие ткани рвутся под моими руками, обнажая тело.

Я раздеваюсь. Раздеваюсь донага.

Когда-то это бесчестие сотворил Люцифер. Сегодня это мой выбор. Моя месть.

Ощущаю на себе его взгляд, в какой бы позиции ни находилась. Дима смотрит так, будто сам стал тем пламенем, которое уничтожило в прошлом мой монастырь и половину города. Словно готов сжечь и меня.

«Не смей этого делать!» – этот гневный посыл читается в его глазах так четко, будто произнесен вслух. Но именно в этом безмолвном зверином рыке я и нахожу новую силу.

Огненную. Непокорную. Сокрушающую.

Свет на сцене мерцает, словно на старте катастрофы. В синхрон ему в моих движениях появляется еще больше борьбы.

Динамичные повороты. Затяжные паузы. Ломаные изгибы.

Каждая поза – история.

Викинг и монахиня. Огонь и вера. Неугасимая страсть и ненависть.

Рывок назад – это пленение, руки на голове – это крик о помощи, колени на полу – этопоражение, удар спиной о поверхность – это часть насилия, раздвинутые бедра – сопротивление его власти, ритмичные подъемы таза – вызов его же черной похоти.

Избавляясь от последнего предмета одежды, я вытягиваюсь в полный рост и замираю.Руки слегка расставлены, запястья вывернуты вперед, а грудь высоко поднята – как вызов всем и каждому. Моя обнаженность – это не уязвимость, это оружие.

Зал замолкает. Кажется, даже не дышит. Чувствую, как сотни взглядов скользят по моему телу. Но меня это не волнует.

Я смотрю только на Диму.