– Черт… – выругавшись, спешно тянется за мицеляркой и ватным диском. Движения торопливые и резкие. Ряд бутылок с глухим стуком опрокидываются. – Черт… – снова шипит. Поймав мой взгляд, тут же пытается улыбнуться. Но улыбка эта нервная. Глаза выдают страх. – Не то чтобы прям нельзя… Просто мы не сплетничаем друг о друге. Не судим, – выдав очевидную ложь, тяжело сглатывает.

– Я не собираюсь никого судить, – заверяю сдержанно. – Но раз уж я здесь, не хотелось бы быть тем единственным человеком, который существует в неведении. Понимаешь?

– Понимаю, – тихо вздыхает Мира, и в ее голосе слышится неприкрытая грусть.

Это только усиливает мое беспокойство.

– С ней случилось что-то плохое? – дожимаю осторожно.

И замираю, боясь услышать ответ.

Мира мотает головой.

– Нет… С Беллой все в порядке.

И тем не менее на ее выразительном лице отражается жалость.

– Просто она оказалась в трудной ситуации, – продолжает Мира после короткой паузы. – Работать больше не может, денег нет. А этот… – ее голос срывается, но она быстро берет себя в руки. – Ублюдок, от которого Белла залетела, сказал, что это не его проблемы.

– А чьи же? – невольно вскипаю я.

– Не знаю… – в этот раз она мотает не только головой. Все ее тело покачивается, будто Мира пытается себя убаюкать. – Мы с Беллой детдомовские, – наконец, озвучивает то, о чем я сама мгновение назад догадалась. Голос становится приглушенным и до треска сухим. – Должны понимать. Думать головой. Он клиент… – продолжает с горькой улыбкой. Вновь делает паузу. А через пару секунд с оглушительной яростью обрушивает: – Конечно, таким, как Фильфиневич, не нужны дети от шлюхастой стриптизерши. Не за тем они сюда приходят.

Мир сжимается в черную точку, вытесняя из этой проклятой реальности все, кроме одной фамилии. Фамилии, которая в прошлом тысячелетии уничтожила меня тем же жестоким способом.

Фильфиневич.

Сценарий повторяется. Все возвращается.

Нет, Дима бы так не поступил. Он ведь знает, что это меня убьет.

Этого не может быть! Не может!

Но какой-то внутренний демон, кровожадный и ехидный, шепчет обратное: «Может. И это лишь начало!».

Я снова там. В той чертовой жизни. В том гребаном аду.

Там, где меня сломали. Где я сама ломала все вокруг, превращая предавший меня мир в руины.

В памяти вспыхивают и гаснут кадры: письмо с черными, будто угольными, словами: «Я жду ребенка от Дмитрия Эдуардовича…», беременная женщина, разгуливающая по нашему дому, словно хозяйка, крики, удары, проломленные стены, насилие, ненависть, безысходность… Боль заполняет меня с головы до пят, проникает в каждый нерв и бьется из моего тела наружу – криком, плачем, безумным смехом.

Я хочу разорвать этот проклятый замкнутый круг. Разорвать эту новую женщину. Разорвать себя.

Разнести этот мир. Уничтожить все живое. Сжечь дотла, чтобы остался один лишь пепел.

Ад начинается с меня. С моей обугленной до черноты души.

Хлопок двери отрезает меня от моего чистилища.

В ушах, словно сквозь тонны гноя, доносится голос Миры:

– Мы, конечно, чем можем помогаем… Но съемное жилье, обследования – знаешь, все это недешево. Если бы Фильфиневич хоть немного взял на себя…

Я не слушаю. Смотрю на вошедшую в гримерку Реню.

– Я боялась тебе говорить, – шепчет она, срываясь на слезы, которые я из себя так и не смогла выжать.

И уже не выжму. Потому как за Ренатой вырастает Мадам.

– Заказ на приват, Амелия. Комната номер семь, – распоряжается без каких-либо сантиментов.

Я не спрашиваю, кто тот безумец, который готов платить за танец такие бешеные деньги.

Я знаю, кто он.

3

Ты ведь знал, что меня это убьет!

© Амелия Шмидт

Грохот двери. Щелчок замка. И мы отрезаны от остального мира.

Очередной круг ада замкнут. Ликвидация на старте.

Атмосфера в клетке дурманящая. Плотный сценический свет топит две трети помещения в мерцающей фиолетовой взвеси, будто в растворе марганцовки. Последняя треть исчезает во мраке. Там, на кожаном диване, сидит он. Видны ноги в темных брюках – широко расставленные и расслабленные, небрежно лежащая на колене ладонь и вызывающе открытый для взгляда пах. Вторая рука вне поля зрения, но я слышу, как пальцы постукивают по обивке, задавая ритм, которому мгновенно подчиняется мое сердце.

Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук…

Я стою неподвижно, давая себе возможность ощутить всю полноту, а следовательно, и всю тяжесть момента. Секунды растягиваются, превращаясь в вечность – вязкую и мучительную. Сама не знаю, как воздерживаюсь от того, чтобы перейти к немедленному уничтожению. Нечто неосознанное будто цепью сковывает.

Наконец, слышится уже знакомый треск ветхих механизмов – оживают динамики.

Глухое шуршание, рваное мотание, скрипучий шелест, и звуки сливаются в тонкую линию, которая плавно раскрывается в мелодию.

Первые же аккорды трека накрывают огненной волной – обжигают кожу и заставляют тело дрогнуть.