Целую их лобики, ручки, маленькие носики, шелковистые щечки, а внутри разрастается замешанная на огромном чувстве вины мучительная нежность.

Хочу обещать дочерям все – защиту, любовь, весь мир. Но я ведь понимаю, что это невозможно.

Оленька кладет ладошку мне на щеку, поднимает мой взгляд к своим огромным, слишком взрослым для ее возраста глазам.

А Авелия говорит:

– Ты не должна бежать, мама. Если ты снова оттолкнешь папу, нас не станет совсем. И мы уже никогда не сможем вернуться.

Эти слова обрушиваются на меня, словно лезвие гильотины. И так как я уже на коленях, попадают в цель. С пронзившей все тело болью я проваливаюсь во мрак. Прохожу сквозь огонь, острые шипы хаоса, ледяную воду и…

…с криком просыпаюсь в собственной комнате.

Реня подскакивает следом за мной. Обхватывая меня руками, пытается успокоить. Но я ору, словно безумная. Ору и рыдаю, буквально вырывая волосы из головы.

– Господи, Лия… Это просто сон! – кричит в панике Ривкерман.

Нет, это не просто сон. Это предупреждение. Оно бьет прямо в сердце, заставляя меня понять, что на этот раз я не могу его игнорировать. Я должна действовать. Немедленно. Именно это осознание останавливает мой рев, и слезы сменяются рваными всхлипами.

– Все в порядке… Я успокоилась… – говорю я, все еще задыхаясь от собственных слов.

– Слава Богу, – шепчет Реня, не прекращая меня утешающе поглаживать.

Примерно через полчаса мне удается прийти в себя настолько, чтобы принять душ, надеть чистые вещи и расчесаться.

Пока Ривкерман занимает следом за мной ванную, иду на кухню, ставлю чайник, достаю из холодильника масло и… выношу Фильфиневича из черного списка и отправляю ему сообщение.

Твоя Богиня: Если уверен, что за 1937 год тебя нельзя винить, станцуй сегодня со мной.

9

Было так. Есть. И будет до самого конца мира.

© Амелия Шмидт

Стандартная ретро-рябь вступления, и зал накрывает тишина.

Я сканирую зону отдыхающих. В глазах клиентов уже набившее оскомину оживление – восхищение, похоть, нетерпение.

Люцифера нет. Это все, что мне нужно знать.

Кр-р-р-р… Хрясь!!!

С громким шумом включается прожектор, а мне кажется, что наружу вырвался звук моего разбивающегося вдребезги сердца.

Зал утопает во тьме. Лишь я остаюсь в центре яркого круга света, который будто нацелен выжечь из меня остатки эмоций.

Задыхаюсь, но я пытаюсь скрыть это, невзирая на то, что грудь ходит ходуном. Лишь ширящаяся боль за ребрами кое-как стопорит эти жалкие рывки.

Проигрыш песни начинается с завывающего ветра. Я та, кто не только слышит его, но и чувствует. Сценический вентилятор надрывается так, словно его настроили на режим бури – волосы хаотично разлетаются, хрусталики наряда перекликаются друг с другом звоном, кожу обезображивает крупная дрожь. Хочется обхватить себя руками, сжаться в комок и рухнуть на пол, как увядший цветок. Но нужно танцевать. Нужно раскрыться этому ветру, стать его частью, двигаться с ним в унисон, даже если каждый шаг будет через боль.

«Включайся!» – кричу на себя мысленно.

Но ресурса не хватает. Его будто выкачали. Остаюсь неподвижной.

Просчиталась. По всем пунктам просчиталась.

И что теперь делать? Что я могу показать публике, которая ждет дешевой обнаженки?

На мне платье, предназначенное для латиноамериканских танцев и, что естественно, не имеющее никакого отношения к стриптизу – коротенькое, черное, инкрустированное сверкающими камнями и отделанное открывающей впечатляющий вид на одно бедро ассиметричной бахромой… А еще – печать горького разочарования и дрожащая тяжесть отчаяния.

С тоской пролетают первые три строчки трека. Следующие, несмотря на неторопливое исполнение, довольно быстро их догоняют:

Without a soul my spirit sleeping somewhere cold,

Until you find it there and lead it back home[1].

А я все стою, не в силах пошевелиться. Тело отказывается повиноваться. И даже насыщенная энергией песня не способна его разбудить.

Как вдруг… К сцене приближается мужчина.

Зависшая перед взрывным припевом композиция позволяет услышать неспешные, но гулкие шаги. Точащий, словно червь, вены пульс вмиг с ними синхронизируется.

Распахнутый ворот рубашки, строгая пряжка ремня, острые стрелы брюк… Не дав глазам вглядеться точнее, я доверяю сердцу – шагаю к краю сцены и, расставив руки, на припеве срываюсь вниз.

И он ловит. Дима ловит меня.

Подперев ладонями талию, какое-то время удерживает на вытянутых руках. Мне хватает опоры – выгнувшись грациозной дугой, застываю в статическом напряжении.

Бах-бах-бах…

Сердце снова бьется, с силой распирая грудь.

Электрический импульс – от Фильфиневича ко мне. Разряд, и я, содрогнувшись, падаю. А по факту – сломавшись, стекаю по его твердому телу, словно растопленный воск.